Фасады дворцов проплывали мимо нас, озарённые холодным зеленоватым светом, а нас окружала темнота, и только шумы говорили о том, что на канале царит такое же движение, как на большом бульваре. Но я успел привыкнуть к этой жизни, и палуба уже не казалась мне неустойчивой. Стоя в обнимку с девушкой, я ясно различал предметы и шумы. Я видел в глухих тяжёлых всплесках неуклюжие туловища грузовых лодок, видел в быстро проносящемся мимо нас свисте полированные спины роскошных ведетт, видел в ленивой избитой песне чёрную длинную гондолу с задранным кверху носом, со стоящим сзади лодочником и парочкой туристов, которые в эту минуту думают о том, как они расскажут своим знакомым, что ездили в настоящей гондоле и что гондольер всё время пел романсы. Им, разумеется, совершенно безразлично, что лодочнику не до романсов и что романсы просто входят в программу и в счёт. И я с дрожью думал о том, что рисковал остаться всего лишь одним из множества туристов, посещающих этот город, не испытав и даже не подозревая о страданиях и радостях любви, не встретиться с девушкой, тихое ровное дыхание которой я чувствовал возле своей груди.
— Мы идём за чемоданом, да? — спросил я когда мы приблизились к вокзалу.
— Какой же ты неисправимый прозаик. Забудь об этом чемодане, ведь это наши последние часы здесь.
— И что мы будем делать в эти последние часы?
— Мне хочется пойти потанцевать. Туда, куда мы с тобой ходили в тот вечер.
— Где Американская рубашка чуть не перебил мне нос?
— Нет… Там, где я тебя поцеловала.
— Где же это было? Поцелуй помню, но место забыл.
— А я забыла поцелуй, а место помню.
— Этого ты могла бы и не говорить, — буркнул я. — И без того он мне слишком дорого обошёлся. Зачем ты, в сущности, подставила губы?
— Потому что таков обычай… И потому что твои глаза просили поцелуя…
— Как ты милосердна. Только после каждого подаяния приходится готовиться к пощёчине.
Мне показалось, что я задел её за живое, потому что она отвернулась и стала смотреть на приближающуюся, ярко освещённую пристань.
Но по дороге Ева развеселилась, а в саду с пёстрыми бумажными фонариками стала ещё веселее, и мы много танцевали и пили несколько больше, чем обычно, по случаю последнего вечера в этом городе, и никто не задевал нас.
— Знаешь, — сказал я, — что танцплощадки не ваше изобретение. У нас там много таких танцплощадок, под открытым небом, возле Сены, и парни исполняют на аккордеонах мелодии не хуже ваших.
— Слышала я ваши аккордеоны, — ответила девушка. — Они навевают грусть.
— Это когда их слушаешь одна, но когда человек один, всё навевает на него грусть. Если ты придёшь сюда как-нибудь вечером одна, так ли будут звучать для тебя аккордеоны, как сейчас?
— Зачем ты говоришь мне всё это? — она нахмурилась. — Чтобы развеселить? Давай выпьем ещё немного.
— Давай пить много. Но что это с тобой? Раньше ты совсем не пила.
— Потому что это отражается на внешности. Вы, мужчины, не можете понять, как трудно быть красивой, — приходится постоянно следить за собой, тем более, когда нет ничего другого, кроме красоты.
Сейчас, когда она сидела напротив меня с едва порозовевшим от вина лицом, с полуоткрытыми розовыми губами и глубокими карими глазами, тёплыми и ласковыми, она казалась мне прекраснее, чем когда бы то ни было, и казалось невероятным, что она сидит возле меня и гладит мою руку, а ужин и вино и цветные фонарики делали всё это ещё более нереальным, и я боялся, что если закрою глаза, то всё окружающее исчезнет, и я окажусь в темноте своего гостиничного номера или в бистро рядом со статуей кондотьера.
Вернулись мы очень поздно и очень поздно заснули. Не знаю, сколько времени прошло, когда я сквозь сон услышал бой часов и почувствовал, что Ева встаёт.
— Куда ты? Что случилось? — спросил я.
— Иду за чемоданом. Разве ты не видишь — уже светает.
Я попытался открыть глаза.
— Спи, спи, — прошептала она и погладила меня по лицу. — Я скоро вернусь.
И я снова погрузился в сон, чувствуя, что нежные губы легко прикоснулись к моему лбу.
Телефон зазвонил резко, отрывисто, и я, ещё не придя в себя после сна, протянул руку к трубке.