— Ассимилируется, говоришь? Смотрю я на ваш «Цеппелин» и диву даюсь — весь интерьер состоит из кусков станка, который стоял перед Университетом Производства. А его на треть растащили на металлолом ещё в лихие годы! Так скажи, кто вы — мародёры, паразиты, падальщики?
Гондрапин ответил холодным, официозным голосом, к которому так привыкли журналисты на пресс-конференциях:
— Паразиты и падальщики — это немытые отродья на развалинах позорно сдавшейся империи. Они что, хранят эти руины для светлого будущего? Нет сейчас даже призрака последнего, кто искренне верит в светлое будущее. Они не производят ничего, кроме отходов. Как они могут бздеть в сторону тех, кто во всём лучше? Мы хотя бы приспосабливаем огрызки прошлого к настоящему, а они в этих огрызках только барахтаются.
— Скажи, греки поносят древнюю Элладу за то, что она пала от римских легионов? Молчишь? Всё, что отличает жителей Промзоны от остальных — это немытость, и то условная. А вас — что кроме отходов вы производите ещё и налоги. Как и мы копошитесь в руинах павшей империи, правда, загаживаете её не только биологически, но и словесно. Да, мы грязные, дикие оборванцы. Но это суть всех, кто живёт сейчас в этом городе, что не дарит ему новых идей и производства — лишь бездарно прожирает будущее в сфере перепродажи и услуг. Да, у нас нет денег, чтобы скрыть свою суть за шмоточками да аккаунтами в соцсеточках. А всё, что я вижу в вашем «Цеппелине» — некрофилия и нигилизм. Ошмётки того, что когда-то производило будущее, служит антуражем для зажравшихся господ и запчастями для тех, кто успел урвать в лихие годы. — Бомж стёр со лба тонкую плёнку пота и спросил: — Который час?
Гондрапин покосился на часы, набрал воздуху, чтобы ответить, и ответил не то, что хотел:
— «Вашем» Цеппелине?.. Не поверишь, но почти всё, что я рассказал, клином сходится на тебе.
Нависло чувство приближающегося локомотива. Гондрапин продолжал:
— Незадолго до падения Судии говорили о приближении Новейшего закона. Это нечто отменит Старый закон, который защищают они, и закон Новый, который символизирует Добрый Каменщик. Своим страхом перед Новейшим законом старые силы породят чудовище, и оно на века оттянет Новейший порядок. О чём-то подобном вещали Трансцеденты — незадолго до Злополучного. Ещё раз, Гаврил. Когда ты в последний раз ощущал Дыхание Абсолюта?
— Ещё раз — никогда.
— Может, ты не осознаёшь его, облекаешь в привычные формы. Симметрию несимметричного, фракталы, холод, сквозняк…
Гаврил вздрогнул, как от неожиданного прикосновения.
— Вижу, понимаешь, — свёл брови Гондрапин. — Сегодня утром пришла на редкость чёткая телеграмма от одного из старейших Трансцедентов.
Артур встал, обошёл стол и сунул послание Гаврилу. Бомж, пока он возвращался на место, разворачивал одеревенелыми руками «бумажку из задницы».
— «Сосланный в хаос Спящий напомнит о себе. В миг, когда против воли он примет свою роль, Силовик, бывший Наместником, услышит, но не увидит его. До половины третьего пополудни Спящий узрит детей Абсолюта. Лишь затем Наместник увидит Спящего и услышит, в ком из детей Абсолюта увидел тот Вместилище», — прочитал Гаврил. — Вместилище… Абсолюта? Это ж байка.
— Байка — пока об этом не говорят Трансцеденты. Я очень надеялся, что попаду в список, но ты зашёл в два — тридцать семь.
Гаврил перечитал бумажку.
— Это не толкование, оригинал. Никого не удивило, что послание нетипично внятное?
— Об этом я уже говорил. То, что телеграмма преодолела Завесу — истинное чудо. Как и то, что Дыхание Абсолюта ощутили все причастные, от пятёрочников до самых захудалых единичек с минусом.
— Но…
Гондрапин прервал его взмахом брови.
— В чём Канцелярия преуспела — так это в проверке перепроверок. Шесть независимых Оракулов признали, что послание не требует толкования.
— Когда пришла бумажка?
— Не понял?
— Во сколько пришла бумажка? По времени.
— Половина десятого.
— Так… — что-то здесь не клеилось, но Гаврил вдруг понял, что ему не до этого: труба звала под землю, за товаром. — Что от меня требуется?
— А ты не понял? Сегодня тебе встречалось несколько лиц, причастных Абсолюту, один из которых — Вместилище. Скажи кто, я сделаю звонок, и мы продолжим завтракать в тишине и покое.
— Я немного спешу…
— Возьмёшь что-нибудь с собой, — неверно истолковал его намерения Гондрапин. — Давай, работай.
Гаврил откинулся к спинке кресла и прикрыл веки.
— Мент утром… Мент днём… Твой водитель?..
— Нет.
— Ещё Генка… Можно методом исключения?
— Твоё дело, — отозвался Гондрапин, не скрывая раздражения. Он уже елозил пальцем по экрану телефона в поисках нужного номера.
— Генка слишком разгильдяй… Прухин псих конченый. Тогда… Кузнецкий.
Удивительно, порой с какой лёгкостью даются судьбоносные решения — особенно когда тебе наплевать. Гаврил раскрыл глаза.
— Кузнецкий? — переспросил Артур.
— Лейтенант Кузнецкий. Опер. Его отправили в Промзону по поводу убитого лося.
— Как увлекательно. А, вот ты где…
Гондрапин приложил телефон к уху.
— Я свободен? — поинтересовался Гаврил, опасливо вставая с места.
— Что? — поднял на него взгляд Гондрапин. — Ой, да конечно.
— Курочку можно прихватить?
— Какую?.. А. Это фазан. Алло? Да, это Человек Мэра. Да. Записывай…
Гаврил набил карманы пиджака яблоками и поспешил к выходу.
— Бывай, племянник, — бросил Гондрапин, тут же надсадив в трубку: — Куз-нец-кий! Да, через «и»! Нет, «е», потом «и»! Ну почему вокруг одни дэбилы?!
Кузнецкий
Выжженные на́ небе тучи находили своё отражение в мёртвом глазу лося, чья несуразная морда тонула в бурьяне, давным-давно искрошившим слабеющую хватку асфальта. Казалось, вот-вот, и тело, не потерявшее ещё внутреннего нерва, подскочит, умчится обратно в сырой лес… Но вокруг зеленели не деревья. Серую площадку сдавливало мшистое «П» кирпичных стен — их некогда застеклённые окна до сих пор снабжали разорённый цех дневным светом. Ножками «П» тянулось к обочине; на неё и навалилась колесом полицейская машина.
Лейтенант откинулся в кресле под обрывки фраз из потрескивающей рации. Мыслями он был далеко, на позднем ужине с женой да посапывающим за стенкой сыном, которому завтра в садик. Аварийная служба ответила на запрос двадцать минут назад, так что ждать оранжевую ГАЗельку оставалось час, два, может, три.
От «Тетриса» на телефоне его отвлекло чьё-то смутно ощущаемое присутствие. Лейтенант обернулся — никого. Вылез на улицу, обошёл машину, озираясь, глянул даже под кузов. Чудится, что ли?.. Он поспешил обратно в тепло салона и увидел подле лося какую-то дворнягу. Мелкая, костлявая, с задом, словно ожидающим пинка, она вилась вокруг трупа, болтая слюнявым языком.
— Эй, вали отсюда! — прикрикнул Кузнецкий. Псина повела ухом и принялась непринуждённо облизывать глаз сохатого.
Полицейский поднял с земли ветку и взмахнул ей как плетью. Дворняга подпрыгнула от неожиданного, но столь знакомого свиста; поползла в угол. Но чёрная пелена инстинкта вновь заволокла её глаза. Дрожа, скуля, поперёк собственного ужаса, псина подалась обратно к добыче. Блеснули робкие, алчущие зубы.
— Пшла! — захлестал лейтенант по обочине.
Дворняга вперила в него затравленный взгляд и, не веря сама себе, потянулась клыками к сочному боку. Кузнецкий шагнул было к нарушительнице, но замер — вдруг бешеная?.. Тогда он сел на корточки, сгрёб левой рукой камешек, швырнув примерно в её сторону. Собака дёрнула мордой — камень угодил ей в зубы, — ошарашила человека взглядом, полным вселенского разочарования, и неожиданно посеменила прочь из тупика. Лейтенант отпрянул, когда она пробежала мимо, но псина, похоже, потеряла к нему всяческий интерес.