И вот, предъявив заполненный бланк вахтёру у турникета, бомж хлебнул долгожданного воздуха улицы. Стояла обычная для города светловатая темень, когда даже нависшая над крышами туча видна до последней прожилки. На крыльце он топтался не один — ещё какой-то товарищ в драной куртке шумно хлопал себя по карманам в поисках, очевидно, сигарет.
— Который час, уважаемый? — подошёл к нему Гаврил.
— Девятый, — буркнул, достав телефон, куряка.
— Благодарствую.
Хотя спешить уже, скорее всего, было некуда, плюнуть на всё и идти своей дорогой не получалось. Он вышел из-под козырька, задрал голову — снегопад вдалеке сверкал неоном, слюдой и фальшивым золотом — глянул вниз, на сплошной каменный забор, отделявший УВД от остального мира, и зашагал через подпёртую кирпичами дверь на проспект. Вокруг ни патрулей, ни случайных прохожих. Весь Чернокаменск сидит по домам да поздним работам, а он плетётся по заснеженной улице в ближайшую станцию метро.
Блокпост у входа демонтировали, однако внизу, под полупустыми сводами, нет-нет да мелькали граждане в синих фуражках. На «Долгие вязы» бомж прикатил, проклевав носом в вагоне, и без окололичностей пустился в туалет. Наконец-то… Кафель за тугой дверью оказался куда замызганней, чем на «Волхвах», да и сквозь хлорку отчётливо пробивалось несвежее.
— Драсти, — бросил Гаврил сантехнику, единственной живой душе в этом храме очищения, который, скрючившись на коленях перед писсуаром, ворочал неподатливые трубы.
Служитель метро бахнул газовым ключом об пол, улыбнулся вошедшему через плечо:
— Вежливость — дело хорошее.
…и продолжил свой самоотверженный труд. Сразу видно — наш человек, хмыкнул Гаврил, присев рядом на корточки.
— Есть чего от Никитишны?
— Но без пунктуальности… вежливость… не дело, — прокряхтел сантехник, работая ключом. — Уф.
— Моё опоздание носит пузо и синюю форму.
— Знаю, — вгляделся он Гаврилу в глаза. Труба под ухватистыми руками жалобно пискнула. — Как выйдешь, тебе прямо и немного направо.
— Замечательно!
Итак, товар перепрятали. Помотают сейчас от одного знающего человека к другому — дело обычное, тем более, когда вокруг шныряет полиция. Гаврил выскользнул из туалета; шаги его тихим эхом расползлись по выскобленным до блеска каменным коридорам. Достойная всё-таки пенсия у этих древних штолен…
Пройдя весь путь по указке сантехника, он упёрся в тупик. Не в дверь, не в перегородку — самую что ни на есть стену, проход к которой почему-то не запечатали. Четыре секунды растерянности, и от осознания, куда его послали на самом деле, бомж изверг сочный оборот и помчался обратно.
Туалет предусмотрительно пустовал. На месте писсуара — его бледные очертания на замусоленной стене, из трубы — ветхая тряпка, в зеркале — собственная перекошенная физеомордия. Провели!.. Подрезали на финишной прямой! Вот же…
— Сука!
— Кобель, — возразили из кабинки. От такого аргумента ярость Гаврила сдулась, как проколотый шарик. — Проходи, не стесняйся.
Голос незнакомый… Бомж подошёл к этой самой кабинке, третьей от входа и неуверенно дёрнул за ручку.
— Ты дурак? — высунулись из-под дверцы штопаные кроссовки.
Заперто. Тогда в соседнюю. Подумав, он закрылся изнутри.
— Садись, садись. Поговорим как цивилизаторы.
От взгляда на заляпанный унитаз Гаврил замялся. Всё бы ничего, но костюм… Надрав побольше бумаги, он расстелил её по ободку и совершил аккуратную, вдумчивую посадку.
— Ух-х!
— Быстро расслабился.
— Да мокро тут…
— Это к лучшему. Ты, говорят, ищешь посылку от бабушки Гоблин.
— И многие говорят?
— Кто надо.
— Ну, так?..
— Псы Абсолюта пронюхали про сквозные пути. Как — непонятно. В тоннелях разыгралось локальное «Ну, погоди». Пришлось укрыться у подземных рогачей.
— Твою налево!
— Выбора не было.
— Они забрали товар в качестве оплаты, — даже не спрашивал Гаврил.
— Да… — помедлили из соседней кабинки.
— Ну и что мне с вами делать? Товар прогажен ещё до опоздания, которое, к тому же, объективно…
— Объективно? Спорное утверждение, корешок.
— Ты?! — встрепенулся бомж.
— Нет. Один из нас. Куда рогачи сплавили твой «товар», известно. Сегодня в десять пройдёт аукцион…
— Могу предположить, что будет гвоздём программы.
— Вот и молоток.
— В Чёртовой башне?
— А где ещё?
— Уточнять — не материться. Время подскажешь?
В капель разболтанных сливных механизмов вползло ленивое шуршание по карманам.
— Начало в десять. У тебя тридцать семь минут. Я бы поспешил.
— Я бы тоже, — встал Гаврил, отряхиваясь от клочков налипшей бумаги.
За стенкой прогремел водопад сливаемой воды. Когда бомж выбрался к умывальникам, из третьей от входа кабинки не торчало ничьих кроссовок, а дверца повисла на петлях, приоткрытая.
Бывает…
Чёртова башня пребывала на отшибе Полуострова, в пяти минутах трусцой от станции «Ампир». Некогда высочайшее сооружение Чернокаменска влилось в россыпь многоэтажного новодела, и теперь лучший вид на неё открывался с другого берега Каменёвки. Могучая, грубо отёсанная, с нахлобученной как колпак крышей из алой черепицы, Башня хмурилась на город застеклёнными бойницами и упрямо проседала по полсантиметра в год. Пожалуй, единственным её украшением был ободок чёрного гранита под знаменитыми часами — очередной причудой петербуржского архитектора. В первую половину дня часы ходят против часовой стрелки. Достигнув двенадцати, они пробивают один-единственный раз и продолжают путешествие уже по привычной часовой, дабы, показав двенадцать, возобновить свой утренний маршрут. Стрелки ещё ни разу не доходили до венчавшей циферблат «13», хотя конспирологи из-под теплотрассы поговаривали, что с каждым годом стрелки заползают за двенадцать ровно на полсантиметра.
Новые владельцы старались обходиться без электричества; даже сегодня свет в окнах был тусклый и подрагивающий. К парадному ходу активно подгребали всё новые аукционеры — в основном, на помпезных иномарках, хотя некоторые, подобно Гаврилу, пешком и со стороны «Ампира». Без приглашения пускали только завсегдатаев, так что бомж пролетал сразу по двум пунктам.
Он обошёл Башню переулками, стараясь не попадаться на камеры, и с удовлетворением отметил жизнедеятельность у входа служебного. Персонал, не снимая белых рубашек с бабочкой, разгружал фуру с какими-то коробками. Гаврил расстегнул сумку на плече, достал оттуда бабочку, которой сразу обвязался, сложил пиджак на дно и спрятал сумку под ближайшие кусты. Затем проскользнул в слепое пятно системы наблюдения, чтобы невозмутимо зашагать по отмостке Башни к работягам.
— Снизу! Кто так берётся… Ниже! — вырвалось у него при виде двух модно причёсанных гребешков; они тащили прямоугольный ящик, уцепившись за верхние углы буквально пальцами. Белокожие руки предсказуемо трясло, и груз резко повело на встречу с асфальтом…
Гаврил бросился не раздумывая и в самый последний момент припал на колено. Деревяха плюхнулась на подставленные ладони, не сдвинув и на полсантиметра.
— Видите? — перевёл бомж взгляд с одного горе-носильщика на другого. — Снизу надо держать. Давайте, сползайте руками. Только аккуратно, занозы в нашей стране пока не запрещены.
Парни сориентировались и, поднявшись вместе с ящиком, бомж отправил их в свободное плавание.
— Чё зырим? — поинтересовался он у остальных; те были только рады поводу увильнуть от тяжёлой работы. — Сколько у нас, пятнадцать минут до начала?
Раздав ещё ментальных пинков, Гаврил с довольным видом прислонился к двери. Кому какое дело, что придерживать её не надо? Делаешь вид — значит, делаешь что-то. Работа под его чутким руководством заспорилась. Разобрав остатки на раз-два, народ стёр пот со лба, сверился с часами на телефонах и поспешил внутрь. Те два гребешка задержались. Один достал причудливый футляр с одной-единственной металлической сигаретой, а второй принялся жалобно смотреть ему в рот.