— А она у меня с собой! — бодрым голосом копеечного короля жизни сказал Гаврил. — Ну, почти. Схожу только за угол Башни…
— Только с нашим сотрудником безопасности, — не сводила с него глаз Фурия.
— Так даже лучше.
— Зайдите! — бросила она ему за плечо.
Охранники у предусмотрительной дамочки были уже за дверью. Как так подгадала, что Гаврил не увидел их в очереди?.. Хотя, меньше надо тыкаться в телефон.
— Проводите этого человека, куда он вам скажет. Если вздумает чудить глупости, или потащит вас слишком далеко от Башни — сами знаете, что делать.
Ни единый мускул не дрогнул на лицах обоих амбалов.
— Иди, Тихон Сечкин.
Гаврил погнал с места в карьер, даже по лестнице спускаясь через две ступеньки, но парни ни окрикивали его, ни отставали. Притормозил он только на пороге чёрного хода, чтобы растянуть удовольствие от свежего воздуха с обещанием морозца.
— Ухх, — продрог бомж от первого же ветерка. Но за верхним бегать не было времени.
Убедившись, что сопровождение на месте, он погрёб дальше, к своей драгоценной сумке. Грязно-лунный свет фонарей на нужном переулке забрызгивал и дорожки, и яркие, почти пёстрые каскады дореволюционных домов. Руки от него казались парафиновыми. То, что под заветными кустами творится нечто непотребное, он понял сначала по торчащим оттуда ногам в казённых сапогах, которые он сначала принял за якорь, а затем по хриплым, почти бронхитным стонам о помощи.
— Парни, подсобите! — бросил он через плечо.
Те не мешкая взяли несчастного за руки-ноги, вытащили на припорошенный газон, и Гаврил, разглядев его, замёрз до самой души. Прухин!
— Нашёл… бомжара… — прохрипел, кашляя в три горла, майор.
— Парни, вызовите скорую! У меня телефона нет!
— В нагрудном… сука…
Гаврил похлопал его по левому, правому карману, ага!.. сунул телефон ближайшему охраннику и начал расстёгивать прухинскую куртку.
— Чё… творишь…
— Растереть тебя надо, майорище. Ты что такой лиловый?
— Н-нет…
— Заткнись, — добрался Гаврил до его желеобразного торса. — Мы с тобой почти друзья. Выследил вон меня, как надоедливая подружка.
— Не нужно мне ничего… скотина… от тебя…
Одно прикосновение к раскрасневшейся коже пробрало бомжа до суставов.
— Что с тобой?! — сунул он пальцы под мышки. — Как жидкий азот…
— Сказал же… не трогай…
— Едут, — тронул его за плечо охранник и сунул телефон в руку.
— Едут к тебе, Пруха. Слышишь?
Прухин внезапно привстал и рванул Гаврила нос к носу. В глазах полицейского, ставших бесконечными, умирали звёзды.
— Скажи им, скрепы — ключ. пусть оберегают скрепы пуще зеницы ока, не чинят скрепам никаких препятствий. скрепы — ключ!
Всё это прохрипело как глубокий, выдранный из лёгких кашель, но Гаврил с необычайной осмысленностью разобрал каждое слово, букву, интонацию…
— Скажи им, иди! — взревел Прухин и пал с облегчением наземь.
Бомж выбрался из его ослабевшей хватки, затем по наитию коснулся кончиком пальца к открытой груди. Тёплая… Скупыми движениями робота он застегнул на майоре рубашку, куртку, встал и пошёл к сумке. Щебень был на месте. Остальное, вроде, тоже.
— Я взял что надо, — пошарил он невидящими глазами по переулку. — Но кто-нибудь, останьтесь с человеком.
До самой Башни Гаврил приходил в себя как в поросший пылью и паутиной дом. Поднявшись по чудно́й лестнице, он завернул в кабинет Фурии и бухнул ей на стол пакет с щебнем. Уже задним числом он обратил внимания, что она принимает кого-то другого, а из-за двери слышится громкое возмущение очереди. Фурия заглянула в пакет и озадаченно посмотрела на бомжа.
— Вроде всё верно. А теперь пошёл, Энки ждёт тебя за кулисами. Простите за это… — повернулась она к гостю, и Гаврил не смог отказать себе в удовольствии хлопнуть дверью.
Рептилоид и правда обретался за кулисами, с почти гастрономическим интересом разглядывая тело на каталке. Работяги, разбиравшие остальной хабар, косились на него и старались не разговаривать даже по делу.
— А, вот и ты. Как дела?
— Зависит оттого, сколько времени.
— Без пятнадцати, — с лёту сообщил рептилоид.
— Только что время посмотрел?
— Нет, хорошо его чувствую.
Гаврил проверил у товара дыхание, ощупал, проверяя нервные окончания, и отошёл, громко пыхтя.
— Что? — полюбопытствовал рептилоид.
— Не успеваю! К полуночи этот перчик должен быть в ЦКТЗ, а отсюда в идеальных условиях полчаса езды… Целый день, вёдра обдристанного щебня — и всё по бороде!
Рептилоид с любопытством наблюдал, как метается Гаврил, то отстёгивая ремешки с тела, то бросая это дело с нечленораздельными матюгами.
— Нравишься ты мне, Тихон Сечкин, да и делать сегодня больше нечего… Примешь руку помощи? Пусть и чешуйчатую.
— А тебе что? — насторожился Гаврил.
— Мне? Что? Ха! — широко улыбнулся пришелец; даже глаза его немного потеплели. — Никакого подвоха. От чистого, как говорят в этих краях, сердца. Твоя начальница тому порука.
— Если так… Что мне делать?
— Сгреби это чудо на плечи и готовься.
Все-все-все
Краеугольные сидели на ступеньках перед своим подъездом, подстелив одну картонку на двоих. Миша грыз семечки, соскребая кожуру с пальцев в пакет, специально взятый под это дело Лейлой. Краеугольные смотрели в подсвеченный лишь окнами дома двор и ждали.
Когда стало казаться, что это продлится вечность, с неба прямо в тротуар, ведущий к их подъезду, ударил стоп света. Дивные звуки издали провода на столбах, будто по ним проехал болид Формулы-1, фонари зажглись — с отсутствующими-то лампочками, а микроволновки во всех окрестных кухнях выдали лезгинку непонятных символов.
— Ты только погляди, — указала на вершину столба Лейла. Что-то на волнах этого ослепительного света определённо опускалось. Плавно, поступательно, как дырявая бутылка под водой.
— Гаврю-юнчик, что-оль? — пригляделся Миша.
— Похоже, — не очень-то поверила собственному утверждению Лейла.
А Гаврил опускался, пока не встал наконец обеими ногами на землю. Свет потух, и бомж, насколько это было возможно с телом на плече, посмотрел в небо, крикнул «спасибо!» и приплёлся к немного напрягшейся чете.
— Вы не поверите…
— И не хотим, — бросила Лейла. Миша важно закивал.
— Я догадывался, что вы ждёте, но такой приём…
— Ты сядь, Гаврюнчик, отдышись, — подвинулась Лейла, пихнув боком Мишу. Великан рассеяно подвинулся, промахнувшись очередной щепоткой кожуры в пакет.
Недоумённый Гаврил положил тело возле Миши, а сам присел на самый краешек картонки, чуть поодаль от Лейлы.
— Се-емечки? — вытащил Миша щедрую горсть из кармана, просыпая излишки между пальцев.
— Давай….
Гаврил полузгал семечек, по примеру Миши не мусоря на пол, полузгал да не выдержал:
— Как всё это понимать? Мы не должны…
— Нет, не должны, — отвела глаза Лейла.
— Говорите!
Лейла посмотрела на Мишу, дав понять страшным лицом, что слово лучше пусть берёт он.
— Сбежа-ал Гриша. Как сломал оковы — не поня-ять. Сбежа-ал, Кощей этакий, эликси-иры прихватив все, что нашё-ёл. Ско-олько ему их хватит?
— Месяц? — пожала плечами Лейла.
— Неделю от си-илы. Ой, дура-ак… И Ми-иша дурак…
— Погоди, — встряхнул головой Гаврил, — какой Гриша?
— Ну, те-ело!
— То, что он вор — это понятно, но обзываться телом для вас как-то нетипично…
— Да не обзывается Миша! — возмутился Миша. — Те-ело. Сосуд для души-и.
— Сбежало?!
— Да-а!
— Это что… что… как?! — почти вскричал Гаврил.
— Та-ак. Сломав окоовы и прихватив эликсииры.
— О-хре-неть…
— Дедки ищут по всему городу, сидим вот, ждём, — сказала Лейла.
— Как оно вообще ожило?
— Миша са-ам не до конца понима-ает…
— Големы — тонкая работа, переменных в их создании масса, — пояснила Лейла. — Самосознание могло пробудить что угодно — лишняя извилина, пылинка… не удивлюсь, если даже причудливое движение воздуха.