— Есть мысли, почему оно сбежало? — соображал Гаврил.
— Сам ка-ак думаешь? — поймал его взгляд Миша, аккуратно хлопнув по телу ангела.
Бомж почувствовал, что свалял дурака. «Достаточно назначить простейшую, низменную цель в жизни…»
— Та-ак вот. Ждё-ём. Семечек?
— Не, я предыдущие не доел.
— Ага-а.
— Вот Каменщик разозлится, если он вообще умеет злиться… — опустил голову Гаврил.
— Свою часть ты сделал добросовестно, — осторожно вставила Лейла.
— Наверное…
Так они сидели, грызли, болтая о том о сём, о пятом и десятом, пока могучее тело на ступеньках не остыло с первыми потухшими фонарями — окончательно и бесповоротно.
3. Скрепы
Знает ли гвоздь, сколько на нём держится?
Начала
Для многих проспект Годунова начинается уже с подземного перехода — того самого, что растет Т-образно из «Державы», второй станции метро на Полуострове. Надземный лоск воплощён здесь в рекламе, вписанной в мрамор стен и пола, янтарных лампах да кафешках, которые в ином районе Чернокаменска прослыли бы ого-го какими рэсторанами. Студенты, стремясь впечатлить своих зазноб на крохи со стипендии, водят их сюда; потому и витает под землёй еле уловимый аромат весны, цветочных духов и хрупкого счастья.
Сегодня концентрация молодняка была аномальной. Разрозненные обычно группки стекались в толпу, чьё многообразие пёстрых, по последней моде, курток нет-нет да моргало чёрными потасканными кожанками. Эти не размахивали телефонами, не разговаривали нарочито громко, лишь вжимали руки в карманы, глядя строго перед собой и никогда — друг на друга.
Разговоры ходили разные.
— Девчонки будут?
— Конечно!
— Я в смысле потом.
— Пф, мы же рок-звёзды! Будь активней. На активных они сами…
— Не зажмёшься — обожмёшься?
— Хе-хе-хе…
Или:
— Всё зарядил? «Банки» с собой? Объективы?
— Расслабься ты, в рюкзаке.
— А то в прошлый раз столько фактуры, столько экшена, и всё под хвост!
— Мог бы подписоте и так пересказать.
— Да я сам ничего не помнил, когда домой пришёл…
Ближе к лестнице наверх прорезалось мечтательное:
— Сфоткаться бы на Четвёртой с Гороховым…
— Кем?
— Как — кем?!
Ответом был «подловил мальчугана» смех с подозрительно неуверенными нотками. Впрочем, галдёж вокруг, усиленный гулом с поверхности, растворял нюансы. Жизнь продолжалась и бурным потоком валила на тротуары.
Нет ничего краше проспекта Годунова, по крайней мере в Чернокаменске; для него он составляет всё. Улица эта словно чуралась окружавшей её болтовни, деловых переговоров, пыхтения навороченных автомобилей, чьих-то неуклюжих мечтаний и всё спешила к одной ею известной истине. Давно уже минуло утро, когда под светом непогасших фонарей работяги стягиваются на микроэлектронный завод имени Ивана Ефремова, а колокол храма святого Иосифа звонит по мелькающим тут и там старухам в платочках. Сейчас, ближе к двенадцати, проспект топтала совсем иная публика. Презентабельные мужчины лет сорока с дипломатами в тон пальто и кожаных перчаток, мужчины лет тридцати в пальто попроще, но уже с проседью в висках — эти как-то чаще смотрели по сторонам; великовозрастные пацаны с кукольными глазами на светлых лицах… В сторонке, кучками и по одной, расхаживали девицы в мехах. Смартфоны и сумочки в отставленных руках, губы, подобные напомаженным жменям мяса — не было вокруг ничего, достойного их внимания, кроме сверкающих витрин да экранов собственных устройств.
От подземного шествия отделился явно чуждый ему мужчина в чёрно-красном шарфе поверх сизого пуховика. Щёлкнув взглядом по вывеске одного из ресторанов, он придержал дверь для девицы, которая брела невпопад с глазами в телефоне, и зашёл следом. «Моравия» была из тех дешёвых дорогих ресторанов, куда мужики самых широких слоёв хоть раз водят своих жён — по особым случаям. Оттого же, что поесть здесь не просто доступно, но и фотогенично, «Моравию» любили слои поуже вроде околомодников с голыми из-за кредита на новейший смартфон щиколотками.
Сизый пуховик, отправившись в гардероб, явил молодцеватого мужчину в спортивном пиджаке да джинсах. Мужчина тряхнул головой, надвинулся на регистрационную стойку и молча воззрился на хостес.
— Оу. Александр. Большая честь, — склонил голову белый воротничок. Пальцы выбили чечетку на рабочем планшете и, кивнув, он поднял глаза на гостя. — Вы с господином Полынским?
— Очевидно, — с тенью улыбки ответил Александр.
— Да… Я вызвал человечка, сейчас вас проводят.
— Спасибо.
«Человечком» оказалась невысокая девушка лет двадцати. Форма официантки не скрывала и не подчёркивала её естественных изгибов. Поздоровавшись с важным видом, нежели с Александром, она повела его во вполне уже людный общий зал, к задней секции с частными закутками. Там, за столиком на двоих, и сидел Полынский. Сидел чуть развалившись, уплетал курочку в сливочном соусе и брызгал помидорами. Хлеб ломал широкими горстями, жалостливо косясь на крошки.
— Саша! — раскинул он руки, чуть не перевернув ополовиненную бутылку с вином.
Официантка отодвинула стул для гостя и удалилась.
— Сашенька! — весь сиял Полынский. — Ну, как работа? Продвигается?
— Не особо.
Теперь у Полынского сияли только губы.
— Как же так, Саш? Я не давлю, но последний роман из нашего загашника почти в печати. У тебя задумка хоть есть?
— Что-то вроде, — поморщился Александр.
Полынский не донёс кусочек до рта и вздохнул.
— Ты только скажи, Саша. Я же твой друг! Чем смогу… И это, заказывать будешь?
— Я по твоему звонку сорвался, Дим Саныч.
Дим Саныч сделал барскую отмашку кому-то за спиной Александра, подлил себе вина, глянул участливо.
— Пропустишь бокальчик? Я второй попрошу.
— Спасибо, но нет. Правда.
— Ну ладно, — отведав курочки, заулыбался Полынский. — Пока дойдёт твоё «Лезвие на воде» до печати, в нынешних-то условиях…
Александр наблюдал, как он расправляется с остатками обеда и основательно обтирает каждый палец отдельной салфеткой.
— У меня тут часики сломались, — заговорил Дим Саныч, — ну, я порылся в столе, и откопал эти. Помнишь?
Полынский протянул ему пухлую руку, на которой поблёскивали золотистые часы с серебряными стрелками в окружении тяжеловесных римских цифр. Смутные воспоминания одолели Александра. Какие из…
— От немецкого, — пришёл на подмогу Дим Саныч. — А итальянские уже всё. Книжки… люблю книжечки.
Александр покосился на собственные часы. Эти были от его первого зарубежного издателя, чешского. С тех пор остальные, будто соревнуясь, дарили исключительно часы. Придержав про запас вторые, из Сербии, остальные он передаривал Полынскому, который принялся с удовольствием их коллекционировать.
— Не знаю, Дим Саныч, — вздохнул писатель. — Я эту трилогию, которую вы до сих пор разгребаете, выдал за год с копейками. Не из-под палки. Вдохновение, колесница богов… Когда не колесница — кропотливая, продуктивная работа, как на карьере. А сейчас… Я же выдал по книге на каждый тип детектива, не считая Достоевского, но повторюшничать за «Преступлением и наказанием» — моветон. Что́ мне ещё сказать? Или снова по хоженым тропам?
Полынский слушал, сложив руки на животе, и с искренним участием моргал в такт слов.
— Как интересно! Ты хороший рассказчик, Саш. А кризис — дело житейское… Рад, что мы наконец-то увиделись. Нескоро ещё так посидим.
— Да ладно, я в последнее время меньше сычую.
— Это хорошо, свежий воздух полезен для кожи. Уезжаю я.
— Погоди, — не сразу сориентировался Александр. — Из города? Это возможно? В нынешних, как ты говоришь, условиях?
— Путёвочка мне пришла. В Москву зовут. Вот, погляди.
Издатель протянул вчетверо сложенный листок, где сообщалось, что Дмитрию Александровичу Полынскому предоставлена уникальная возможность покинуть Чернокаменск в течение четырнадцати дней «со дня получения данного письма». Достаточно позвонить по указанному номеру, и его вместе с семьёй и движимым имуществом увезут в «аналогичную квартиру» в Москве, адрес которой прилагался. Штампы администрации города и подписи мэра с губернатором — похоже, не подделка.