— Я его убила. Во всех смыслах этого слова. Я убийца.
— Наверное, не следовало бы говорить это копу.
— Я когда-то была юристом, — ответила она. — Я знаю, как это работает.
— Как?
— Все зависит от того, как будут развиваться события дальше. Вы со мной согласны? От этого зависит, предъявят мне обвинение или нет. Вернется ли Эмма целой и невредимой, или ее… — Абигайль шмыгнула носом и снова вытерла его салфеткой. — Будут ли газеты на моей стороне, или же пресса выставит меня эдакой хладнокровной убийцей. Станут ли родители Адама настаивать на судебном преследовании. Столько всяких «если»…
— Я не собираюсь предъявлять вам обвинения, — заверил ее Уилл.
Абигайль кивнула в сторону Аманды.
— Это может сделать она.
Уилл вынужден был признаться себе, что тут она права.
— Я не вправе вам что-либо советовать, но вы ничем себе не поможете, если будете вести такие разговоры.
— Он был просто ребенком. У него была впереди вся жизнь. — Она сжала губы, собираясь с мыслями. — Вы только подумайте обо всем, что я отняла у него и у его родителей! Теперь у них ничего не осталось. Всего лишь восемнадцать лет, а дальше — пустота.
Уилл не мог сказать, что стал бы говорить, окажись он на месте Абигайль, но поймал себя на мысли, что, возможно, Абигайль настолько сосредоточилась на Адаме Хамфри, потому что альтернатива — переживания о судьбе собственной дочери — для нее непереносима.
— Что я должна сказать, когда репортеры спросят меня об Адаме? — спросила она.
— Ничего, — повторил он. — Мы им сразу сказали, что все свои вопросы они должны адресовать Аманде. Разумеется, они не будут придерживаться этого правила, но вы не обязаны с ними разговаривать.
— Что, если я этого хочу?
— А что бы вы им сказали? — задал Уилл встречный вопрос. — Если то, что только что услышал я, то сразу могу вам пообещать, что еще до наступления сегодняшней ночи вас разопнут на кресте. — Он помолчал и добавил: — Если вы хотите наказать себя за то, что случилось с Адамом Хамфри, лучше примите какие-нибудь таблетки или поэкспериментируйте с героином. Лучше это, чем отдаваться на милость прессы.
— Вы и в самом деле честны.
— Пожалуй, да, — согласился Уилл. — Поберегите себя для Эммы. Если вы не можете быть сильной ради себя, будьте сильной ради нее.
— Меня уже тошнит от рекомендаций быть сильной. Все только это мне и твердят.
«А что еще можно сказать в такой ситуации? — мысленно удивился Уилл. — Будь слабой? Упади на пол? Изорви на себе одежду? Голоси?» Все это было вполне допустимо и объяснимо. На ее месте так вел бы себя любой нормальный человек. Но журналисты ее точно не поняли бы.
— Обычно я не склонна разыгрывать мелодрамы, — вздохнула Абигайль. — Боюсь, что я могу… — Она покачала головой. — Что, если он увидит меня по телевизору и подумает, что Эмма этого заслуживает? Что, если я что-нибудь сделаю неправильно, или ему покажется, что я недостаточно горюю, или, наоборот, чрезмерно горюю, или…
— Вам нужно прекратить без конца проигрывать все это в голове.
— Проигрывать? — переспросила она. — Я очень хотела бы, чтобы все это оказалось игрой. Я хочу проснуться завтра утром и крикнуть Эмме, чтобы она поскорее собиралась в школу. Я хочу орать на мужа за то, что он мне изменяет. Я хочу играть в теннис с друзьями, организовывать обеды, обустраивать свой дом, игнорировать интрижки мужа и… — Уилл и не думал, что ее выдержки хватит так надолго. Но она уже начинала ей изменять. Все началось с губ. Легкое дрожание нижней губы подобно тику распространилось на все лицо. — Я хочу поменяться с ней местами. Пусть делает со мной все, что захочет. Пусть трахает меня, занимается со мной содомским грехом, бьет меня, поджигает. Мне все равно. — Из ее глаз полились слезы. — Она всего лишь ребенок. Она этого не вынесет. Она не переживет…
Взяв ее за руку, Уилл испытал неловкость. Он не знал эту женщину и не имел права ее утешать.
— Эмма жива, — напомнил ей Уилл. — Пусть вас поддерживает эта мысль. Ваша дочь жива.
И хотя казалось, что это уже невозможно, но неловкость стремительно нарастала. Абигайль мягко высвободила руку и провела пальцами под глазами этим удивительным жестом, которым женщины спасают свой макияж, не позволяя расплыться подводке для глаз. Неожиданно она спросила: