Он замечает её взгляд. Она скользит глазами по залу – быстро, цепко. Не ищет конкретного человека. Ищет помощь. Любую.
И вот здесь в нём что-то окончательно щёлкает. А чёткое, холодное понимание: так быть не должно. Он делает шаг вперёд и встаёт к ним вплотную. Без резких движений сокращает дистанцию.
- Ребят, – говорит спокойно, почти буднично. – По-моему, девушка не очень согласна на то, как вы себя ведете.
Ответ прилетает сразу. Смешок. Плечо задевают специально.
- Не твоё дело, – бросает один. – Шёл бы ты отсюда, старпёр.
Он усмехается краем губ. Старпёр – смешно. Он немного старше их.
Он переводит взгляд на девушку. Секунда не больше. И в эту же мгновение в голове у него всплывает неприятная, честная мысль.
А на хрена ты так оделась, если пришла одна? Зачем танцевала с одним, если видела, как тут всё устроено? Я видел, как ты двигалась. Видел, как ты крутила жопой. Ну вот и нарвалась. Теперь спасай тебя, дуру такую.
Мысль мерзкая. Он её не оправдывает. Он фиксируют вспышку раздражения. И тут же отодвигает в сторону.
Потому что это мысли. А это – реальность.
Он протягивает руку. Открыто. Без рывка.
- Пошли, – говорит ей коротко.
Она дёргается, пытается выскользнуть, но парни реагируют быстрее. Один хватает её за талию, второй смеётся, будто это игра.
- Эй, да ты чё, – хохочет он. – Мы же просто веселимся. Девушка совсем не против. Правда, детка?
Для них это действительно веселье. Адреналин. Добыча. Два молоденьких самца, которые решили, что нашли лань. И можно поиграть.
Он чувствует это кожей. Он слишком много раз видел, как такие истории заканчиваются. Без драк – тихо, вязко, с лишним алкоголем, с «ну ты же сама», а утром с пустой головой и стыдом в теле после содеянного.
Резко, но точно он врезается между ними, перехватывает её руку выше локтя и уверенно тянет на себя. Так, что становится понятно: сейчас будет не смешно.
- Отпустили, – говорит уже другим тоном. Низким. Тяжелым.
Смех обрывается. Один из парней делает шаг вперёд, но останавливается. Он оценивает соперника. И понимает: это не тот, с кем сто́ит продолжать.
Девушка вырывается окончательно. Почти падает ему в грудь. Он не обнимает, не держит – просто заслоняет собой.
- Пошли, – повторяет.
Он ее тянет за собой, времени на объяснения нет. Оставаться здесь глупо. Эти двое – молодые, горячие, с инстинктами, которые уже перехватили управление. Их не унизили, не напугали – у них отобрали добычу. А это самое плохое, что можно сделать в таком месте. Он слишком хорошо знает этот взгляд: сейчас они ржут, но через пару минут захотят вернуть своё. Своё ощущение власти.
Он идёт быстро не оглядываясь. Бар остаётся за спиной вместе с музыкой, алкоголем и чужими взглядами. На улице воздух холоднее, резче. Отрезвляет.
Она цокает каблучками по асфальту за ним, чуть сбиваясь. Не выдёргивает руку. Не задаёт вопросов – ни «кто вы», ни «куда». Ни одного лишнего слова. Потому что она понимает. Сейчас в ней только инстинкт выживания.
Машина Макса стоит недалеко. Он открывает дверь, почти заталкивает её внутрь без сантиментов. Обходит капот, садится сам, заводит двигатель. И только когда машина трогается, он, наконец, бросает взгляд в зеркало заднего вида.
Парни вышли почти сразу. Оба. Стоят у входа. Смотрят. Не бегут. Но фиксируют его тачку.
Он выезжает без резких манёвров. Спокойно. Ровно. Так, будто ничего не произошло. Но внутри у него всё ещё гудит – адреналин, чистый и холодный.
Она сидит на пассажирском сиденье тихая. Короткая юбка задралась выше, чем нужно, и на секунду открывается больше, чем она бы хотела показать кому бы то ни было.
Макс отводит чуть ли не целомудренно свой взгляд от ее треугольника между ног. И в эту же секунду инстинкт щёлкает. Рефлекторный.
- Юбку одёрни, – говорит он резко. Без интонаций. Почти приказ.
Она вздрагивает. Мгновенно. Секунда и юбка на месте, насколько это вообще возможно в сидячем положении при такой длине ткани. Она тут же кладёт сумочку себе на бёдра, прижимает, как щит. Закрывается.
Они снова молчат.
Это молчание другое – плотное, тяжёлое. В нём уже нет паники, но есть остаточный страх и слишком много осознания. Он чувствует, как в нём борются две вещи: то, что он видел в баре, и то, что он не имеет права видеть в машине.