Оно прибыло не с моей радужной, безобидной бабочкой. Без всякого предупреждения в высокое арочное окно кабинета, словно сгусток живой, неистовой энергии, ворвался магический вестник иного рода – птица с оперением цвета грозового неба и вспененного моря, с длинным, сверкающим, как полированный сапфир, хвостом и пронзительными глазами из чистого, бездонного аквамарина. От нее исходил легкий запах озона и статического электричества. Таких птиц в природе не существовало; они были созданы искусственно, зачарованы лучшими магами-ювелирами, и использовались исключительно для официальной, срочной корреспонденции высшего уровня – от самого императора, его совета или герцогских домов. Птица, не издав ни звука, трижды облетела комнату, оставляя за собой в воздухе мерцающий синий шлейф, и опустилась на резной край моего стола, с легким стуком коготков о дерево, протянув тонкую лапку с прикрепленным к ней небольшим, но плотным цилиндром из темного, почти черного воска, испещренным несколькими рельефными печатями.
Сердце у меня неприятно, тяжело екнуло, предчувствуя недоброе. Словно на автомате, я сняла холодный на ощупь цилиндр, и птица, выполнив свою миссию, тут же растворилась в воздухе беззвучным взрывом сапфировых искр, от которых на мгновение заложило уши. В воздухе повисла звенящая тишина, а в руке у меня лежала причина моего внезапного, леденящего беспокойства.
Вскрыв изящную, но твердую, как камень, печать с имперским орлом, я развернула плотный, дорогой пергамент, пахнущий дубленой кожей и сухими травами. Каллиграфический, выверенный до миллиметра почерк, чернила с вкраплениями настоящей золотой пыли, сверкавшей в свете лампы. Официальный бланк Имперского Департамента Образования и Просвещения – тот самый, что видела лишь однажды, в королевской библиотеке, и то в виде копии.
Извещение было кратким, сухим и не допускающим возражений, как удар судейского молотка. В мой «Институт благородных девиц» со дня на день – точные дата и время не указаны, что было дурным знаком – нагрянет с инспекционной проверкой уполномоченный ревизор из самой столицы, некий советник Альдор. Цель – всеобъемлющая оценка условий содержания и проживания учениц, соответствия образовательной программы имперским стандартам, проверка уровня полученных знаний, квалификации преподавательского состава и, что особенно тревожно, финансовой отчетности.
Надо сказать, я напряглась. Испуг – нет, это было не то слово, слишком примитивное. Не с моим академическим и административным прошлым на Земле бояться каких-то проверок. Я их прошла десятки, от аккредитаций до внезапных налоговых проверок, и всегда выходила сухой из воды. Но здесь… Здесь я ощутила ледяную тяжесть в животе. Напряжение чистой, неразбавленной неизвестности, смешанное с инстинктивным страхом перед Системой, о которой я почти ничего не знала.
Там, на Земле, я прекрасно знала все правила игры, как свои пять пальцев. Я знала, какие статьи ФГОСа цитировать, какую бумажку и в какой момент предъявить, к кому позвонить, чтобы «решить вопрос». Я знала систему изнутри, была ее частью, почти ее адептом.
Здесь же я была слепым, беспомощным котенком, брошенным в лабиринт с невидимыми стенами. Что представляет собой этот советник Альдор? Педант, для которого важен каждый клочок испорченной бумаги? Взяточник, ожидающий мзды? Идеалист, фанатично преданный своей работе и готовый сжечь на костре любое несовершенство? Или просто уставший, циничный чиновник, отрабатывающий скучную галочку в длинном списке никому не нужных дел? Какова истинная, скрытая цель его визита? Кто его направил? Заинтересовались ли моим скромным учреждением на самом верху, или это чья-то точечная, то личная интрига? Возможно, кто-то из недовольных родителей, вроде родни Ингитры, пожаловался, что их дочь «обучается с отбросами»? Или, что было бы куда хуже, у меня появились конкуренты, которые видят в растущем институте угрозу? (Хотя, казалось бы, какие у меня тут, на отшибе, могли быть конкуренты?)
И главное, самый страшный вопрос – каковы последствия? Он может просто указать на недочеты и уехать. Может оштрафовать на сумму, которая подорвет мой и без того хрупкий бюджет. А может и вовсе, махнув рукой, приказать закрыть заведение, признав его «не соответствующим высоким стандартам имперского образования и морали». Последнее означало бы мгновенный и окончательный крах всего, что я с таким трудом, по крупицам, строила здесь целый год. Мои девочки, нашедшие здесь приют, снова оказались бы выброшены на улицу, а я – без гроша в кармане, без дома и без малейших перспектив в этом чужом мире.