Левая часть щита была серебряной, цвета утреннего инея. На ней красовался золотой, пылающий факел, пламя которого было стилизовано под пятиконечную пылающую звезду. Этот символ означал просвещение, тот самый свет разума, который несут учителя своим ученикам, рассеивая тьму невежества.
Щит был увенчан стилизованной золотой имперской короной с пятью видимыми зубцами, что подчеркивало государственный, официальный статус Департамента. По сторонам щит поддерживали два золотых грифона – мифические крылатые стражи сокровищ, в данном случае – хранители знаний и академических стандартов. Они стояли на задних лапах, с гордо поднятыми головами и грозно распахнутыми клювами, олицетворяя бдительность и неприступность.
Внизу, на синей, изогнутой ленте, был начертан девиз Департамента на древнем языке империи, буквы которого были выведены золотой вязью: «Scientia et Ordo» – «Знание и Порядок».
Вся композиция дышала незыблемой официальностью, надежностью и преемственностью. Она ясно давала понять: образование здесь – это не частная инициатива или прихоть, а строгая, глубоко уважаемая и контролируемая государственная система, чьи законы не терпят отступлений. И сейчас один из ее стражей стоял передо мной, и его холодные глаза изучали мою крепость на предмет слабостей.
– Отлично, – кивнул Ричард со слегка отстраненным, почти скучающим видом человека, видавшего за свою карьеру тысячи подобных заведений – от столичных лицеев до провинциальных пансионов, и уже заранее составившего о них некое мнение. – Буду рад освежиться после долгой и пыльной дороги. Мои вещи остались в карете. Будьте так добры, распорядитесь, чтобы прислуга их забрала и доставила в мои апартаменты.
– Непременно, – ровно ответила я, сделав едва заметный, но четкий жест рукой в сторону замершей в тени арки эльфийки-служанки. Та, не проронив ни звука, бесшумно скользнула к выходу, словно тень.
Я двинулась к широкой, устланной выцветшим ковром дубовой лестнице, ведущей на верхние этажи. Каждый мой шаг отдавался в висках напряженным, гулким стуком, заглушающим все остальные звуки. Я шла, выпрямив спину до струны и отчаянно надеясь, что на моем лице застыла лишь вежливая, нейтральная маска, не выдающая ни намека на то смятение, которое клокотало у меня внутри, словно разъяренный, загнанный в угол зверь в тесной клетке. Мои ладони, спрятанные в складках платья, были холодными и влажными. Я с болезненной остротой чувствовала каждый свой вздох, каждый отдельный звук наших шагов – моих, четких и отмеренных, и его, негромких, но неумолимых, как тиканье часов.
Шаг, второй, третий… Лестница, по которой я обычно взбегала за две минуты, не задумываясь, сегодня казалась бесконечной, подобной пути к эшафоту. Каждая ступенька, каждый поворот балюстрады были испытанием на прочность. Я была бесконечно благодарна в тот момент, что Ричард шел молча, не задавая никаких, даже самых нейтральных вопросов. В данную минуту я была абсолютно не способна поддерживать сколь-либо осмысленный, связный разговор. Мозг, обычно острый и быстрый, отказывался генерировать что-либо, кроме хаотичных, панических мыслей, кружащихся вихрем.
Ведь от результатов этой проверки зависело абсолютно все. Не только будущее института – его финансы, репутация, право на существование, – но и судьбы моих девочек, которые только-только начали обретать здесь почву под ногами, учиться доверять и верить в себя. И, конечно, моя собственная судьба. Возвращаться мне было некуда. Провал означал бы не просто закрытие очередного проекта – это означало бы крах всей моей новой, с таким трудом выстраданной жизни в этом мире, крах всех надежд и перспектив, возврат в бездну одиночества и неприкаянности.
Я чувствовала его взгляд у себя за спиной, между лопаток, словно прицел. Взгляд человека, обладающего безраздельной властью выносить вердикт. Холодный, аналитический, ничего не упускающий, сканирующий каждую деталь – от пылинки на перилах до малейшей складки на моем платье. И каждый мой шаг по этой бесконечной лестнице был шагом по острию бритвенно-острого ножа, где одно неверное движение – проявленная слабость, запинка, нервный вздох – могло стать роковым.
Наконец, мы дошли до нужной комнаты в другом, более тихом и удаленном крыле замка, подальше от шумных спален учениц и учебных аудиторий. Дверь в гостевые апартаменты была дубовой, массивной, с тяжелой железной ручкой. Я с усилием повернула ее и распахнула, показывая интерьер – скромный, но достойный: кровать с темным балдахином, простой письменный стол у окна, керамический умывальник с медным кувшином, на столе – свеча в подсвечнике и стопка чистой бумаги.