Быстро приведя себя в порядок, сбросив с лица следы бессонной ночи ледяной водой из кувшина и облачившись в самое строгое, почти аскетичное свое преподавательское платье из темно-серой шерсти, я спустилась в обеденный зал. Каждый шаг давался с усилием, будто ноги были налиты свинцом. Ричард горт Альдор уже сидел там, на том же месте, что и вчера, с тем же невозмутимым, почти отстраненным видом статуи. Он изучал содержимое своей изящной фарфоровой чашки с чаем, словно это был древний, испещренный тайнописью манускрипт, а не просто ароматный напиток. На этот раз мы не обменялись даже формальными, ничего не значащими любезностями. Мы позавтракали в полной, гнетущей, давящей тишине, которая нарушалась лишь звенящим в ушах звоном приборов о фарфор и отдаленным гулом замка, пробуждающегося ото сна. Я едва чувствовала вкус овсяной каши с душистым медом – плотный, горячий комок нервного напряжения в горле мешал не только глотать, но и дышать.
Наконец, советник, закончив свою порцию с обезоруживающей аккуратностью, отодвинул свою пустую тарелку и бесшумно поднялся, его движения были плавными, выверенными и пугающе точными, как у хорошо отлаженного механизма.
– Если вы не против, профессор, я хотел бы поприсутствовать на вашем сегодняшнем первом занятии. – Его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день, и таким же холодным, без единой эмоциональной ряби. – Что у вас сейчас планируется по расписанию?
Я медленно отставила свою почти полную чашку, стараясь, чтобы пальцы не выдали внутренней дрожи. Внутри все сжалось в один тугой, болезненный узел. Судьба приготовила именно тот урок, к которому я вчера так нервно и безуспешно пыталась подготовиться, чьи конспекты теперь были испорчены каракулями тревоги.
– Основы эльфийского стихосложения, – ответила я, заставляя свой голос звучать максимально спокойно, ровно и академично, вкладывая в него все оставшиеся силы. – И сравнительный анализ метрики и образности с классической поэзией гномов. – Я сделала небольшую, выверенную паузу, встречая его непроницаемый, сканирующий взгляд, чувствуя, как под этим взглядом краснеют даже щеки. – Да, конечно, вы можете присутствовать, найр советник. Буду только рада.
Слово «рада» стало сильнейшим, чудовищным преувеличением в моей жизни, горькой шуткой, от которой заныла душа. Меня бы искренне обрадовала внезапная эпидемия легкой формы оспы, объявление о нашествии троллей или даже землетрясение – все, что угодно, лишь бы отложить эту неминуемую проверку на неопределенный срок.
– Прекрасно, – коротко кивнул он, и в уголках его бесстрастных губ дрогнула тонкая, едва заметная тень чего-то, что с натяжкой можно было принять за подобие улыбки, если бы не ледяная, неумолимая твердость его глаз, не выражавших ровным счетом ничего. – Сравнительный анализ… Нестандартный, синтетический подход. Это должно быть… интересно.
Он сделал легкий, почти небрежный жест изящной рукой, приглашая меня идти первой, как королеве, ведущей гостя на эшафот. Я повела его по знакомым, внезапно ставшим чужими коридорам, ощущая его молчаливое присутствие за спиной как физическое давление, как дуновение ледяного ветра на шее. Каждый мой шаг отдавался в висках глухим, тревожным стуком. Сегодня мне предстояло не просто учить. Мне предстояло защищать свою методику, свой институт, судьбы своих девочек и свое собственное будущее перед самым критичным, беспристрастным и потенциально враждебным зрителем. И ареной для этой невидимой, но смертельно важной битвы должен был стать самый, казалось бы, безобидный и тихий класс поэзии.
Я вошла в класс, чувствуя, как под строгим, невидным, но осязаемым взглядом Ричарда горт Альдора, занявшего место на самой задней парте, спина сама собой выпрямилась до неестественной прямоты. Двенадцать пар глаз учениц – от любопытных до сонных – устремились на меня, но сегодня я физически ощущала на себе тринадцатый, тяжелый и всевидящий – холодный, аналитический и безжалостный взгляд, буравящий меня со спины.
«Спокойно, Анастасия, – судорожно повторяла я про себя, раскладывая конспекты на кафедре. – Ты читала лекции и не таким заскорузлым академическим сухарям. Это просто еще один семинар. Просто еще один семинар...»
– Доброе утро, – начала я, и голос, к моему собственному удивлению и облегчению, прозвучал ровно и собранно. – Сегодня мы продолжим говорить о поэзии. Но не как об искусстве для избранных, а как о ключе к пониманию души народа, его страхов, его мечтаний и его картины мира. Мы сравним две вселенные, два радикально разных восприятия реальности – возвышенный и воздушный мир эльфийской лирики и несокрушимый, основательный мир гномьих рун.