С последней парты раздался тихий, немного шипящий голосок. Это говорила нага Сесси, не отрываясь от своей идеальной строчки. Ее раздвоенный язык на мгновение мелькнул в воздухе, будто пробуя его на вкус.
– А разве можно что-то преобразовать, не уничтожив первоначальную форму? Лед должен растаять, чтобы стать водой. Вода должна испариться, чтобы стать тучей. Смерть – это лишь... изменение состояния. Самый радикальный его вид. Возможно, бог смерти – это и есть верховный архитектор перемен. В наших храмах его изображают не только с серпом, но и с циркулем.
– Именно! – воскликнула Элоди-человечка, ее глаза горели, а перо, которое она в волнении подняла в воздухе, оставило на ее щеке маленькую чернильную точку. – Он не уничтожает жизнь! Он просто... открывает дверь в иное ее измерение! Ведь согласно «Анналам Первопричины», до Притока мир был пуст, но не мертв! Энергия Ротанара уже была там, она ждала своего часа! И эти врата – литературная манифестация этого!
– Тогда почему его серп так страшен? – тихо спросила Лилит-вампирша, наконец, подняв свои сонные глаза. В них читалась не печаль, а глубокая, древняя усталость, знакомая лишь тем, кто слишком долго смотрит в лицо вечности. Ее тонкие пальцы сжали флакон с эссенцией, висящий на серебряной цепочке. – Если он всего лишь преобразователь, почему его приход несет такую боль, такой страх? Почему его не благодарят, а наоборот, боятся? Ведь даже для моего рода, дарованного ночью, его прикосновение – конец.
Ее вопрос повис в воздухе, совершенно неудобный.
– Потому что мы существа ограниченные, дитя, – раздался спокойный, бархатный голос ночной эльфийки Сильны. Ее серебристые глаза, казалось, видели не стены аудитории, а бесконечные лабиринты звездной ночи. – Мы видим лишь один срез реальности. Тот, где утрата – это горе, а конец – это трагедия. Мы не видим целостного полотна, которое ткет Ошар. Мы видим лишь обрывок нити, который он обрезает. И нам страшно.
– Страх – это обычная реакция организма на неизвестность, – добавила Зума-тролльша, проводя пальцем по шраму на своей руке, повторяющему форму священного горного хребта ее предков. – Ритуалы моей бабушки... они тоже были болезненны. Но они вели к силе. К пониманию. Возможно, боль – это плата за переход. Плата за знание. Без жертвы нет истины.
– Вот! – рявкнула гномка Берта, ткнула затупленным, хозяйственным ногтем в свою испещренную пометками тетрадь. – Вот о чем я! Ничего не бывает бесплатно! Даже божественная переплавка мира! За все надо платить! Энергией, болью, страхом... или... ну, частичкой себя! Как мы платим металлом за качественный сплав!
Она смущенно покраснела и потянула свою рыжую бородку, спрятав взгляд за челкой.
Я наблюдала за этим обменом мнений, чувствуя, как оживает сама суть урока. Не сухие факты, а живая, пульсирующая дискуссия, рожденная на стыке двенадцати уникальных судеб.
– Вы все правы, – сказала я, и все взгляды устремились на меня. – Ошар – это парадокс, воплощенный в божественной форме. Он – и конец, и начало. И разрушитель, и созидатель. Его серп жнет жизни, но именно это действие, этот акт освобождения места, позволил Артису заселить мир, не нарушая изначального баланса. Его врата – это и воронка, затягивающая в небытие, и родник, из которого хлынула жизнь в Лантанир. Бояться его – естественно. Понимать его необходимость – мудро. Принять обе эти истины одновременно – вот в чем заключается вызов для любого мыслящего существа.
Я обвела взглядом класс, встречаясь глазами с каждой.
– А теперь подумайте, какую роль в этом Великом Притоке сыграли другие боги? Например, Ириса, богиня очага, от которой, если верить мифу, бежал Ротанар? Говорят, именно ее недоступное пониманию смертных тепло придало новому миру стабильность, не позволив ему рассыпаться под напором чужих реальностей. Или их дети? Это будет вашим домашним заданием.
По аудитории прошел вздох – смесь облегчения от того, что сложная тема исчерпана, и легкого стона от нового объема работы. Перья снова заскрипели, записывая задание. Лекция была окончена, но семя мысли уже было брошено в плодородную почву их умов.
Глава 2
Это занятие было последним сегодня. Как только прозвенел звонок (вернее, проорал василиск, которого здесь использовали вместо звонка, его крик, похожий на лязг разрываемого металла, эхом прокатился по каменным коридорам), мы с ученицами разошлись по своим комнатам. Я поднялась к себе, в собственные апартаменты в отдельной башенке замка, взбегая по узкой, винтовой лестнице, стертые ступени которой помнили сотни таких же одиноких подъемов. Камень под ногами был холодным и шершавым, а из узких бойниц тянуло влажным дыханием вечерних туманов, плывущих с озер.