– Интересный практикум, профессор, – произнес он своим ровным, ни единой эмоцией не окрашенным голосом. – Заставляет мыслить стратегически, просчитывать последствия.
– В этом и заключается основная цель, найр советник, – ответила я, чувствуя, как от нервного истощения и накопившегося напряжения слегка дрожат колени. – Научить их видеть за картой реальную жизнь.
Он коротко кивнул и столь же бесшумно направился к выходу. Я осталась одна в опустевшем, пронизанном косыми лучами заходящего солнца классе, глядя на его уходящую спину. Главный вопрос висел в неподвижном воздухе, тяжелый, гулкий и безответный, как колокол с сорванным языком. Сколько еще это продлится? Скоро ли я узнаю свой приговор?
В любом случае, до конца дня я была условно свободна от неотступного, давящего присутствия найра советника. Чем я и попыталась воспользоваться, с головой засев в своем кабинете с твердым, почти отчаянным намерением подготовить лекции и конспекты на всю следующую неделю вперед. Солнце за арочным окном медленно клонилось к горизонту, окрашивая каменные стены в теплые, медово-золотистые тона, но в моей душе было серо, холодно и пусто, будто в промозглый ноябрьский день на Земле.
Я сидела, сгорбившись над стопками книг и чистых, безмятежно белых листов, механически выводя знакомые термины и замысловатые схемы торговых путей. Но мысли упрямо уносились прочь, отказываясь подчиняться воле. Перо замирало в воздухе, а я, уставившись в одну точку на потрескавшейся от времени штукатурке стены, с внезапной, ностальгической остротой, от которой предательски сжималось горло и наворачивались на глаза слезы, вспоминала Землю.
Я вспоминала свой уютный, заваленный книгами кабинет в университете, запах свежемолотого кофе из автомата в коридоре, смех коллег после удачной лекции, гулкое эхо шагов в длинных, ярко освещенных коридорах. Вспоминала простую, понятную жизнь, где главными проблемами были дедлайны на статьи и завалы в проверке студенческих работ. Не борьба за выживание целого мира, который ты сама же и создала. Не этот давящий страх перед человеком с ледяными глазами, от которого зависела твоя судьба и судьбы двенадцати совсем еще юных существ. Здесь, в тишине кабинета, под аккомпанемент потрескивающих поленьев в камине, тоска по дому, по чему-то безвозвратно утраченному, была особенно горькой и острой.
Там, в моем старом, заставленном книгами кабинете в университете, все было кристально ясно и предсказуемо. Как в долгой шахматной партии с известными, раз и навсегда установленными правилами. Я знала наизусть, какая статья университетского регламента прикрывает мою новаторскую методику, к какому декану можно обратиться за поддержкой, как парировать выпад ревнивого коллеги с помощью отточенной академической риторики. Даже самые строгие проверки были лишь рутиной – мы все, и проверяющие, и проверяемые, прекрасно знали, на что смотрят и что хотят в итоге услышать. Это была сложная, порой изматывающая, но до боли знакомая игра, где я чувствовала себя если не королевой, то уж точно опытным, уверенным в себе игроком, предсказывающим ходы противника за несколько шагов.
Здесь же… Здесь я была слепцом, которого заставили танцевать на заминированном поле в кромешной, абсолютной тьме, не выдав ни карты, ни щупа. Каждый мой шаг, каждое произнесенное слово, каждая интонация, каждая случайно проскользнувшая в голосе усталость или надежда могли оказаться роковыми. Что движет этим Альдором? Бюрократический цинизм, желание поскорее поставить галочку и уехать? Чья-то тайная вражда, заказ из столицы, о котором я не подозреваю? Или он и вправду тот самый редкий, бескомпромиссный идеалист, для которого не существует полутонов, а лишь «соответствует» или «не соответствует»? Я не знала. Я ловила его взгляд, анализировала скупые, отточенные реплики, пыталась читать между строк и не могла понять самого главного – что он на самом деле ищет в стенах моего замка? Формальные нарушения? Или нечто более существенное – дух, идею, которую можно либо признать, либо уничтожить?
От этого чувства полного бессилия, от этой неопределенности внутри всё сжималось в тугой, болезненный, живой комок тревоги, мешающий дышать. Я провела рукой по лицу, ощущая прикосновение собственных ледяных, дрожащих пальцев. Тоска по чему-то знакомому, по твердой, незыблемой почве под ногами, становилась почти физической, мучительной. Мне вдруг до боли, до спазма в горле захотелось услышать привычный, монотонный гул земного транспорта за окном, гул жизни, которая течет мимо, не требуя от тебя ежесекундного подвига, а не это оглушительное, давящее молчание древних, безмолвных камней. Захотелось едкого, горьковатого запаха кофе из соседней с университетом кофейни, а не пыльного, сладковатого аромата столетних пергаментов и сухих трав.