Я с силой, будто пытаясь стряхнуть оцепенение, тряхнула головой, заставляя серебряную прядь у виска колоть кожу. Но навязчивая, пугающая метафора не отпускала. Минное поле. Одна неверная прочитанная эмоция на его лице, одно неловкое слово, сказанное ученицей, один неудачный ответ с моей стороны – и все рухнет с оглушительным грохотом. Не только институт, это здание из надежд и амбиций. Рухну я сама, моя личность, потому что вложила в это место всю себя, все свои оставшиеся силы, все свои надежды на то, чтобы наконец-то обрести не просто пристанище, а дом, дело, смысл в этом чужом мире.
Сжав пальцы так, что костяшки побелели, я снова, с почти яростной решимостью, обмакнула перо в чернильницу. Чернила, густые и черные, как сама эта ночь, легли на бумагу. Бегство в работу, в привычный ритуал подготовки, было единственным доступным мне спасением, единственным способом не сойти с ума. Я писала, выводя буквы с почти болезненной, исступленной четкостью, пытаясь загнать накатывающую панику в самый дальний, самый темный угол сознания и запереть ее там. Но он оставался, этот страх, тихий, неуютный и неумолимый, и его шепот пробивался сквозь шелест страниц: завтра этот неестественный, хрупкий покой снова будет нарушен, и изматывающий, вытягивающий все соки танец на острие бритвы продолжится. И я до сих пор не знала ни музыки, ни шагов.
Глава 13
Следующие несколько дней превратились в сплошное, изматывающее нервное испытание на прочность. Ричард Альдор, казалось, решил искупаться в самой сути нашего учебного процесса, посещая едва ли не все занятия подряд. Он появлялся то в классе Изабель горт Люмерсан, где застывал у стены, словно безмолвная тень аристократичного призрака, наблюдая, как девушки с замиранием сердца отрабатывают сорок второй вид поклона для представления ко двору, то в запыленной обсерватории Торбина, слушая его гулкий, как раскат подземного грома, голос, вещающий о траекториях хвостатых комет и гравитационных аномалиях. Он с холодной дотошностью фиксировал работу каждого преподавателя, и я ловила себя на мысли, что даже наши с ним словесные дуэли о поэзии были невинными цветочками по сравнению с тем леденящим, абсолютным молчанием, что он приносил с собой в другие классы, парализуя и учителей, и учениц.
Он осматривал все – от светлых учебных аудиторий, пахнущих мелом и рвением, до полутемной, пропахшей щелочным мылом прачечной в подвале. Я краем глаза видела, как он бегло, но с хирургической точностью проводил пальцем в безупречной перчатке по резным дубовым карнизам в коридорах, проверяя пыль, как бесшумно заглядывал в чуланы с уборочным инвентарем, оценивая порядок. Он даже посетил святая святых – кухню, вызвав легкую, но заметную панику среди прислуги, и стоял там, молча наблюдая, как найра Агата с поистине вулканическим, но сдерживаемым усилием воли выражением лица помешивает варево в гигантском медном котле, явно считая это вторжение личным оскорблением и кощунством.
А потом он внезапно, без всякого предупреждения, исчез. Словно его и не было.
Утром, выйдя к завтраку, я не обнаружила его за привычным местом за столом. Решив, что он просто задержался, я послала одну из служанок-эльфиек осторожно постучаться в его комнату. Та вернулась через несколько минут с широко раскрытыми, полными недоумения глазами: комната пуста, постель заправлена с армейской аккуратностью, ни единого клочка бумаги, ни одного кожаного чемодана. Горничная-оборотень позже сообщила, что слышала глубокой ночью приглушенный скрип колес и ржание лошадей, но не придала этому значения, решив, что это почтовый курьер.
Я была в полном, оглушительном шоке. Это было так… не по-чиновничьи, так вопиюще нарушало все каноны бюрократического театра. Ни прощальной, итоговой беседы, ни предварительных выводов, ни даже сухой, формальной записки с гербовой печатью на моем столе. Просто – испарился в предрассветном тумане. Словно его бесстрастная фигура была всего лишь миражом, порожденным общим напряжением.
Первой моей реакцией была полнейшая, парализующая растерянность. Что сие означает? Наихудший из знаков? Он увидел все, что хотел, составил уничтожающий отчет, и теперь мое заведение ждет неминуемое и скорое закрытие? Или, наоборот, он остался настолько доволен, что счел дальнейшее присутствие излишней тратой драгоценного столичного времени? Неопределенность повисла в воздухе замка, густая, тягучая и невероятно тревожная, как запах грозы перед ураганом.