Но, если уж быть до конца честной с самой собой, пройдя в свой кабинет и закрыв за собой тяжелую дубовую дверь, я прислонилась к ней спиной, ощущая холод дерева через ткань платья, и выдохнула с таким глубоким, долгим, дрожащим облегчением, что у меня потемнело в глазах и подкосились ноги. Это было похоже на то, как будто с моих плеч и души сняли тяжеленный, невидимый плащ из свинца, давивший все эти долгие дни. Без этого пристального, сканирующего взгляда, постоянно сверлящего затылок и читающего каждую мысль на лице, дышать и жить оказалось на удивление легко. Воздух, казалось, стал чище и свежее, а осенний свет, лившийся из высоких окон, – ярче и теплее, будто вернулись краски.
И наша общая жизнь, после нескольких дней неестественного, вымученного напряжения, медленно, но верно начала возвращаться в свое привычное, шумное, слегка хаотичное и по-настоящему живое русло. Девушки снова стали громко смеяться и перебрасываться шутками в коридорах, не оглядываясь каждую секунду на дверь с опаской. Изабель горт Люмерсан перестала напоминать натянутую до звона струну, и в ее голосе снова зазвучали привычные, холодные, но уверенные нотки, а Торбин снова утром ворчал у своих звездных карт, бормоча проклятия в адрес небесных светил, а не вступая в ученые споры с высоким гостем. Я же, наконец, могла целиком сосредоточиться на сути своих уроков, на глазах учениц, а не на том, как я выгляжу со стороны в его леденящем поле зрения.
Но в самой глубине души, в самом укромном, рациональном ее уголке, тикал маленький, но неумолимый часовой механизм тревоги. Мы получили передышку. Небольшую, но такую желанную. Но приговор еще не был вынесен. И от этого временное затишье казалось почти зловещим.
Как бы то ни было, следующие несколько дней прошли на удивление спокойно и почти идиллически, словно сама природа, устав от недавних тревог, даровала нам передышку. Мы всем замком, от мала до велика, погрузились в привычную, почти медитативную суету подготовки к долгой и суровой зиме. Воздух насквозь пропах дымом от горящих в кузнечных горнах углей и сладковатым, уютным ароматом пареных кореньев и варенья из поздних ягод – найра Агата и ее неутомимые помощницы денно и нощно заготавливали провизию впрок, превращая кухню в самое сердце этого осеннего муравейника. В подвалы, уже тщательно проветренные и выметенные, аккуратными, внушающими доверие пирамидами сложили мешки с отборным зерном, засмоленные бочки с соленым мясом и бочонки с хрустящей квашеной яртой.
Ученицы, несмотря на свое благородное происхождение, с неожиданным, подлинным энтузиазмом включились в общую работу. Под чутким руководством Петры-горгульи, чьи каменные руки не знали усталости, и двух крепких орчих они помогали слугам утеплять ставни толстыми досками, конопатить щели отточенным мхом и паклей. Эльфийки, чьи тонкие, изящные пальцы оказались невероятно ловкими, плели из засушенных ароматных трав сложные обереги от сквозняков и дурного глаза, которые потом, как диковинные гирлянды, развешивались над каждой дверью и окном. Даже Ингритра-драконица, обычно высокомерная и отстраненная, с азартом сгребала огромными граблями последние пожухлые листья в саду, ее чешуйчатая кожа отливала на холодном осеннем солнце тусклой бронзой. Замок гудел, как растревоженный, но счастливый улей, но это был гул созидательный, наполненный общим делом, дружным трудом и предвкушением долгого, уютного зимнего заточения у горящих каминов.
И перед самым началом зимы, когда первые по-настоящему колючие, предвещающие стужу ветра уже принялись завывать в узких бойницах, Вселенная, казалось, решила, что мы слишком расслабились, и снова сумела удивить – или потрясти – нас до самого основания.
Однажды, рано утром, еще до завтрака, когда в коридорах царила сонная тишина, я только спустилась с главной лестницы, как в громадном, обычно пустынном холле послышался оглушительный, ни на что не похожий шум. Это был не просто гвалт – создавалось полное впечатление, что внутри замка очутилось разъяренное стадо мамонтов или боевых слонов. Грохот, тяжелый топот десятков ног, гулкие, перекрывающие друг друга голоса и оглушительный скрежет волочимых по каменному полу неподъемных тяжестей.
Я замерла на полпути, судорожно ухватившись за резные дубовые перила, и увидела сцену, от которой у меня буквально отвисла челюсть. Массивная входная дверь, способная выдержать осадный таран, была распахнута настежь, и в нее, спотыкаясь, пыхтя и отдавая друг другу отрывистые команды, буквально врывались запыхавшиеся, чужие слуги в походной ливрее. Они тащили, волокли и катили самый разномастный, пестрый багаж: дорожные сундуки с потертыми уголками и чужими гербами, огромные плетеные корзины, туго набитые тюки в грубой холстине, и даже несколько изящных, но покрытых дорожной пылью саквояжей. Все это они с грохотом, не заботясь о сохранности, сваливали в центре холла, образуя быстро растущую, бесформенную гору пожитков, похожую на оползень.