Так из трех испуганных приживалок родился мой институт благородных девиц. Сначала нас было всего пятеро: я, Элоди, Лилит, Гарша и служанка-оборотень, согласившаяся за дополнительную плату преподавать основы обороны. Мы занимались в самой маленькой и теплой гостиной, а по вечерам вместе разбирали присланные вслед за ученицами книги, составляя программу. А потом приехали другие. И вот теперь за партами в настоящей аудитории сидело двенадцать таких же когда-то потерянных, а теперь грызущих гранит науки девиц.
Глава 3
До конца дня я занималась своими делами, пытаясь загнать навязчивую мысль на задворки сознания. Я устроилась в своем любимом, просторном кресле у камина с толстенным, пахнущим древесной корой и временем фолиантом по экономике торговых путей эльфийских кланов, но буквы расплывались перед глазами, сливаясь в причудливые, но безрадостные узоры. Вместо схем товарооборота и списков караванов я видела бесконечные, как песчинки в пустыне, вереницы цифр в счетах за продовольствие, уголь для печей, воск для свечей в библиотеке и дорогущую голубую краску для чернил, которую предпочитали эльфийки.
Я ела свой скромный ужин — тушеные овощи с местными ароматными травами и кусок острого козьего сыра, принесенные молчаливой эльфийкой-служанкой, чье лицо оставалось невозмутимым, будто высеченным из мрамора, — почти не чувствуя вкуса, механически пережевывая пищу. Мысли возвращались к одному и тому же, как заевшая пластинка, на которую давила тяжелая рука реальности. Я, при всем желании, упрямстве и даже отчаянии, физически не справлялась одна. Пять уроков в день, пять разных дисциплин, каждая из которых могла бы стать делом всей жизни для местного ученого. История, география, литература, основы экономики и политологии, культурология. И это был лишь костяк, скелет, который нужно было облечь плотью и кровью. Чтобы оживить сухие факты, я старательно вплетала в них другие предметы. Ту же историю приходилось сочетать с мифологией — иначе как объяснить мотивацию древних королей, действовавших по воле богов или страшащихся их гнева? Культурологию невозможно было отделить от искусства разных рас — их музыка, архитектура и живопись были лучшим, невербальным отражением души народа. На литературе мы разбирали не только сюжеты, но и стилистику, что неизбежно вело к импровизированным урокам риторики и основ стихосложения, когда мы с девушками пытались сочинить хоть сколько-нибудь связное четверостишие.
Каждый такой синтезированный, живой урок требовал титанической подготовки. Мне приходилось ежедневно перелопачивать горы материала, сверяя противоречивые источники — ведь то, что для эльфов было славной битвой, для гномов выглядело мелкой стычкой, а для орков и вовсе не стояло упоминания, — готовить конспекты, карты, схемы родословных, которые путались и ветвились, словно корни древнего дуба. Мои собственные апартаменты, некогда бывшие убежищем, постепенно превращались в филиал книгохранилища, объятый тихим хаосом: стопки фолиантов громоздились на полу, подобно каменным глыбам, свитки с переводами древних пророчеств валялись на столе, придавленные в качестве пресса-папье для счетов, рядом с недопитой и давно остывшей чашкой травяного чая, а на зеркале, в которое я почти не смотрелась, я иногда обнаруживала заметки, сделанные угольным карандашом прямо на холодном стекле — даты, имена, стрелки причинно-следственных связей.
Времени не хватало катастрофически. На самообразование, на чтение новых, манящих трудов, которые изредка привозили странствующие торговцы и которые пахли иными землями и приключениями, его уже не оставалось. А уж про управление замком и разбор накопившейся документации — договоров с поставщиками муки и ткани, отчетов служанок о разбитой посуде, писем от взволнованных родителей учениц с вопросами об успехах и намеками на скорейшее замужество дочерей — и говорить не приходилось. Всё это копилось на краю моего массивного письменного стола, образуя угрожающе зыбкую башню из пергамента и бумаги, которая в любой момент могла рухнуть, похоронив под собой последние следы порядка.