Невезучая сипуха, дремавшая подле одной из труб, и несколько чаек получили от здания оплеухи. В этот раз дрожь оказалась последней каплей: институт терпеть не мог тех, кто гадил ему на крышу.
Наконец Энжей и проректоры отняли руки от стен. Здание ИБО перестало хихикать и успокоилось. Магическая щекотка не только повеселила горгулий — они получили новые инструкции. Отныне каждый шаг принца и человеческой девушки был под неусыпным надзором. В экстренных ситуациях горгульям разрешили пускать в ход водометы и слезоточивую пыль.
В детстве освобождение от физкультуры каждый принимал по-своему, но чаще все-таки радовался. Можно было сделать домашку, пройти игру в телефоне, почитать книгу… каждому — свое. Викторию освобождение огорчало в школе, не обрадовало оно и теперь.
Еще и доктор-зануда не желал отпускать из больницы.
Но для того и существуют друзья, чтобы выручить в трудную минуту, поделившись конспектами лекций.
— Я не поняла, это что: мне теперь на все лекции ходить, что ли?! Вообще отстой! — сказала ферпия и прикинулась от огорчения страусом, спрятав голову под подушку Тори.
Подушка начала дымиться.
Крикнув: "Горим!", ближайшая горгулья окатила водой полкомнаты. На шум вбежал доктор, задергал глазом, схватил полотенце и попытался выгнать Сильвию вон. Именно в этот момент явилась пожилая гоблинша-репетитор, приставленная к Виктории.
Старушка пискнула: "Зайду позже" и ретировалась. В дверях она столкнулась с Пейдином, который уронил полные сумки тяжелых предметов — предсказуемо себе и ей на ноги.
— … вот так все и произошло, — закончила свой рассказ Виктория. Сангатанга Энжей окинул разгромленную палату скорбным взглядом. Вздохнул. Покачал головой: у спасительницы института был настоящий талант создавать кипиш практически на пустом месте.
— Я понимаю, — повернулся он к лепрекону, — одну пару гантелей для друга, не способного посещать спортзал. Даже две пары гантелей могу понять. Но зачем вам два мешка этого барахла?!
— Так по дешевке взял, — развел руками Пейдин. — Хотел продать остальное дроу и оркам…
— Сил моих больше нет! — простонал доктор.
— Идея! — воскликнула Тори. — Давайте уже меня выпишем!
И все ее старания оказались напрасны.
Почти все.
Студенту с дивным золотым переводчиком не грозили ни основы магии, ни артефакторика. Госпожа Туула выгнала Тори с порога — развернула со словами: "Нет языка — нет заклинаний. Сильвия не простит, если ты здесь убьешься!".
"Нет ножек — нет мультиков!" — проворчала Тори и пошла пытать счастья в другом месте.
Маленький, кругленький и очень пугливый гоблин-артефактор дважды спасался от Виктории бегством. Загнанный в угол в одном из Эшеровских коридоров, сказал то же, что и гарпия прежде: без понимания предмета головой на этом самом предмете делать нечего.
Оставалось зубрить гоблинский, мечтать о волшебстве, и сожалеть, что на свидания с Чарли нет ни сил, ни времени. К счастью, Тори открыла для себя религиоведение.
Если чуть-чуть подумать, для землянина этот предмет был не менее уникален, чем магия. Никаких шуточек на тему: "Когда бог говорит с тобой, это шизофрения" — в мире Энзэ пообщаться с богом оказалось так же реально, как с членом парламента. И примерно так же накладно: пока договоришься о встрече, пока заплатишь все налоги-пошлины-взятки, пока дождешься очереди… проблема уже либо отпала, либо переросла в другую.
Приходилось вставать в очередь снова.
Постояв раз-другой, вопрошающий уходил разбираться с проблемой без божьей помощи. Иногда это кончалось войнам и революциям, но редко. Жрецы клялись, что боги придумали бюрократию и волокиту потому что ожидали от паствы самостоятельности. К тому же, у главного по бытию — Великого Космоса — на все был один ответ: "Не суетись!". А пацифистка Мать-Природа говорила: "Всем добра!" и советовала беречь друг друга.
Об этом Тори узнала на первой лекции, пережив ради нее настоящую битву. Преподавательница не верила, что к ней пришел всамделишный живой студент.
В аудиторию она забрела случайно: шла в столовую и увидела синюю дверь. Виктория просто решила узнать, что там внутри — огромное пространство или крошечная кладовка.
Внутри оказалась скорее кладовка, чем почти бесконечный зал. Пахло старыми книгами, сушеными травами и восковыми свечами. Окна были слегка задрапированы паутиной, столы припорошило пылью достаточно, чтобы на ней писать, плакат на доске выцвел до полной неузнаваемости.