«Что же теперь?.. Нет, сегодня я не буду думать о будущем!»
Работа для девушки в городе всегда найдется. Наймется горничной, разносчицей, да хоть поломойкой. Главное, она больше никому не будет обязана! Потом, когда немного пообвыкнется с новой жизнью, напишет письмо Мей, чтобы рыжуля не волновалась.
Вот только… Как быть с той маленькой тайной, о которой Вертрана так и не решилась сообщить Конору? Все откладывала и откладывала, опасаясь, что вместо радости на его лице увидит негодование. А теперь…
– Вертрана, ты такая непроходимая тупица! – сказала она вслух, переворачиваясь на спину и разглядывая потолок в патине плесени и пыли. – Как можно было поверить? Надеяться на что-то! Вот и расплачивайся за это!
Верта больно-больно ущипнула себя за бедро. Останется синяк. И хорошо, заслужила. Это еще не больно. Гораздо больнее будет, когда придется совершить ужасный, но необходимый шаг…
Она никак не может обречь невинное создание на жизнь в нищете. За них некому заступиться. Они умрут от холода и голода, едва ребенок появится на свет.
– Прости… – прошептала Вертрана. – Я тебя недостойна. Прости. Я не должна была быть такой беззаботной. Случай с Мей ничему меня не научил. Хорошо, что у Мей есть Тео. А у нас никого нет…
«Уличная девка!»
Вертрана положила руку на живот. Убрала. Снова положила. Залилась слезами.
«Не сегодня, – подумала она. – Не могу…»
67
Она немного поспала, проснулась, дрожа от холода, но чуть посвежевшая. Первым делом попросила у хозяйки принести дров и воды. Из окна подозвала того самого парнишку, что показался смышленее других, и отправила в лавку, пообещав медяшку за труды.
Потом села к огню с чашкой чая в одной руке, куском хлеба в другой и отважно признала несколько важных фактов.
– Я беременна и не смогу убить ребенка, – вслух произнесла Вертрана, морщась от звуков собственного голоса: ей было страшно. – До его рождения еще несколько месяцев, за это время может произойти что угодно. В конце концов, разве я не боец? Разве я когда-то сдавалась?
Она откусила кусок хлеба грубого помола, запила горячим чаем, по телу разлилось тепло, а вместе с теплом возвратилась надежда.
– Я в бегах, и, если Эмбер каким-то образом почувствует брата или сестру, она меня найдет, – проговорила она второй факт. – Значит, я не могу задерживаться на одном месте дольше, чем на один день.
Бродячая и бесприютная жизнь ее пока не пугала, наоборот, хуже увязнуть в местечке, подобном этому, как в болоте.
– Я… – она сглотнула, прежде чем смогла сообщить пустым стенам и очагу последний факт. – Я люблю этого гада… И не сразу сумею забыть.
Но однажды пройдет и эта боль. Просто надо двигаться вперед – день за днем, маленькими шажками. А каждый день будет складываться из мгновений, таких, как это – горячая чашка в руках, тепло камина. Или ветер и дождь. Череда комнат и лиц. И когда-нибудь боль притупится, отступит на второй план.
Денег пока достаточно, а потом… Потом она решит, что делать дальше.
– Я ухожу, – сообщила она утром старухе, которая сегодня поверх вороха платьев нацепила дырявое пальто.
– Я не верну деньги! – злобно прошипела та. – Ты заплатила за неделю.
– Оставьте себе, – устало согласилась Верта: не было сил ругаться.
Впредь нужно тщательнее планировать расходы. Для жизни ей не надо много – крыша над головой да ужин. А на завтрак вполне сгодится чашка чая. И придется, пожалуй, прикупить пару простых платьев, иначе люди станут коситься, а лишнее внимание ей ни к чему.
Отыскать бы маму и Тима. Где они сейчас? Каким вырос брат? Он уже совсем взрослый. Наверное, работу нашел. Помечтать о тихом маленьком доме в деревне было сладостно, да толку нет. Вертрана отныне сама по себе и станет рассчитывать лишь на собственные силы.
Больше недели Вертране удавалось следовать плану. Каждое утро, проснувшись, она покидала временное пристанище. Бродила по улицам, пыталась подработать. Иногда получалось наняться в трактир разносчицей, но чаще, увидев, что новенькая совсем не умеет обращаться с клиентами, ее отправляли на кухню мыть посуду. Вертрана сменила платье из дорогой, добротной ткани на простенький наряд, накидку обменяла в лавке на меховую телогрейку. Волосы закрывала платком и старалась поменьше разговаривать, потому что правильная речь никак не вязалась с образом простолюдинки. Вот только горбиться не получалось. Прямая осанка и вздернутый подбородок в глазах людей превращали ее в гордячку. За это ей не раз влетало от временных работодателей.
– Вниз, вниз гляди, дура! – возмущался хозяин трактира, куда Вертрана нанялась подавальщицей. – Думаешь, если морда смазливая, так можешь нос задирать? И не таких обламывали.