— Понимаю, что не хочешь. Надо! По чуть-чуть, как вчера, как позавчера. Когда окрепнешь, еще несколько операций нужно будет сделать – на ноге, у тебя там раздробило кость, разодрало мышцы и связки, пока ею толком не занимались, только восстановили кровообращение. Если оставить так, как есть, нога служить не будет.
— Зачем это делать при сломанном позвоночнике? Я ведь все равно не смогу ходить…
— Сможешь, — отрицательно мотнув головой, как бы не желая ничего слушать, перебила его Света. — Я говорю тебе, что ты поправишься, почему ты мне не веришь?
— Светочка, я, конечно, не врач, но кое-что соображаю. Не встают после таких травм.
— А ты встанешь, — раздался голос Олега. — Если бы ты знал, какие у Светы способности, что она сделала, то не сомневался бы.
— Давай не будем говорить о том, что я сделала, — Светлана подняла на Худякова умоляющие глаза. — Что могла, то сделала, очень жалею, что не смогла больше. Я сейчас пытаюсь уговорить Вадима поесть, а он отказывается.
— Золотое было время, когда ты лежал без сознания: все тихо, спокойно, никаких капризов, никакой ругани, — хмыкнул Олег. — Вот погрузим тебя в искусственную кому, кормить будем через зонд, станешь толстый, как рождественский гусь. Красота!
— Да пошел ты… — покосился на него Вадим. — Не мог мне толком сказать, что со мной?
— Евгений Петрович – заведующий отделением – сам хотел тебе обо всем рассказать, но раз уж ты из Светы все вытянул, то не знаю, есть ли в этом смысл.
— Есть, — твердо и неожиданно громко сказал Медведев. — Со всеми подробностями. Света мне только общую картину обрисовала, без деталей, а я хочу знать все. Пока не расскажете, ничего не дам с собой делать. Никому, даже тебе, — он с трудом повернул голову и взглянул на Светлану.
— Каков, а? Бунт на корабле… — проворчал Олег с видом человека, худшие предположения которого полностью подтвердились. — Ладно, попрошу Кленова, как только он освободится, подойти сюда.
Евгений Петрович пришел примерно через час и остался с Медведевым наедине, попросив выйти из бокса не только Светлану, но и Олега. Почти час продолжался их разговор, на протяжении которого Светлана, не отрываясь, смотрела на монитор Вадима, на котором медленно ползли кривые пульса, температуры и давления. Их положение почти не менялось, изредка пульс чуть учащался, но довольно быстро возвращался на прежний уровень. Олег молча сидел рядом.
Когда Кленов вышел из бокса, Светлана вскочила и хотела что-то спросить, но Евгений Петрович опередил ее:
— Терпение, вот что сейчас от вас потребуется. Море, океан терпения, — завотделением погладил ее по плечу. — Все, что могла на данный момент сделать медицина, сделано. Теперь Вадима Дмитриевича нужно выхаживать в самом обычном смысле этого слова. И действительно, Олег Михайлович прав – только вы сможете справиться с этой задачей. Вадим Дмитриевич сильный человек, но сейчас ему очень тяжело, и вам будет непросто.
— Я все это понимаю, — Света, соглашаясь, кивнула головой. — Я справлюсь. Я должна справиться.
Вадим сосредоточенно разглядывал потолок.
— Светонька, скажи, как жить дальше? И стоит ли вообще жить?
— Вадим, слушай меня внимательно, — Света обхватила его лицо ладонями. — Я многое могу сделать, больше, чем традиционная медицина, но мне необходима твоя помощь, ты не должен быть пассивным объектом воздействия. Сейчас это для тебя тяжело, нужно немало сил, а у тебя их нет. Давай пока полечимся по стандартным методикам, а потом, когда тебе станет лучше, займемся йогой и всем остальным. Все будет хорошо, понял?
— Понял, Света, я все понял, — сложно было догадаться, какой смысл Медведев вложил в свои слова, в едва слышном голосе, кроме усталости, ничего не ощущалось.
Без сопротивления он вытерпел все процедуры, даже поел немного, потом заснул. Светлану сильно беспокоило его спокойствие, она ожидала другой реакции на то, что ему сегодня стало известно. Олег попробовал успокоить ее, когда она поделилась с ним своими сомнениями:
— Он же сказал тебе, что сам обо всем догадался, да и тебя расспрашивал. Видимо, поэтому то, что Кленов рассказал Вадиму, уже не могло потрясти его. Света, в конце концов, он сильный мужик, ты ведь слышала, что Евгений Петрович про него сказал.
— Да я и так знаю. Но не нравится мне все это…
Вадим казался спокойным, даже улыбался Светлане, когда она подходила к нему, и ей стало казаться, что Олег прав, что ее тревоги надуманы. Она почти совсем успокоилась, когда на следующий день Медведев поинтересовался:
— Светлаша, ты на работе, я хочу сказать, в отряде часто бываешь?
— Не каждый день, но пару раз в неделю по полдня работаю. Ребята о тебе все время спрашивают, желают тебе побыстрей поправиться.
— Как только, так сразу, — криво усмехнулся Медведев. — Мобильник у меня живой? Можешь узнать? Рабочий, скорей всего, накрылся, а мой, может, кто нашел в машине.
— Обязательно спрошу у ребят и, если отыщется, принесу тебе.
— Спасибо, милая.
— Пока не за что. Вот когда принесу, тогда и скажешь.
— А я авансом, разве нельзя? — Вадим улыбнулся.
Когда Светлана ушла, от улыбки не осталось и следа. Хотя сил у Медведева пока что было очень мало, чувствовал он себя намного лучше. Но это совсем не радовало – он не верил никаким словам о своем выздоровлении, и в голову неотступно лезли самые мрачные мысли о будущем. Еще одна проблема не давала ему покоя: как долго удастся скрывать произошедшее с ним от родителей. Год назад он категорически заявил, чтобы им ничего не сообщали, если вдруг с ним что случится, и даже уничтожил данные о них из всех компьютерных баз. Не сам, конечно, у него не было ни должных знаний в этой области, ни допуска к соответствующим файлам, но две бутылки коньяка помогли договориться с одним из программистов, а в отделе кадров он банальнейшим образом, воспользовавшись отсутствием Порошина, выдрал из личного дела листы с данными о родственниках. Вадим усмехнулся, когда вспомнил эту историю в стиле примитивного шпионско-детективного романа: Генка стоял «на шухере», а он, надев, как дурак, перчатки, лихорадочно перерывал папки с личными делами сотрудников в поисках своей. Пропажи, похоже, так никто и не заметил.
Вспоминать об этом, конечно, было смешно, но мысли о родителях угнетали Медведева очень сильно. Какое-то время можно отделываться обычными телефонными звонками раз в месяц, но рано или поздно все станет известно. «За что же им такое наказание под старость? Ленкин развод, тяжелейший ревматоидный артрит, развившийся у нее на почве стресса, инвалидность по этому заболеванию; внук Вовка, трехлетний малыш, тоже с инвалидностью – заячья губа, волчья пасть, задержка развития… У Катюшки какой-то идиот определил аутизм – слава богу, близко ничего подобного на самом деле нет. Теперь еще я…» – думать об этом не хотелось, но и не думать было нельзя, и Вадим временами почти мечтал о тех страшных приступах, которые не оставляли ничего, кроме желания избавиться от боли.
Вместо Светланы во второй половине дня пришла высокая полная медсестра, которая показалась Вадиму чем-то знакомой: большие черные глаза, певучая речь пробуждали какие-то туманные воспоминания, однако задумываться над этим не хотелось, совсем другие мысли занимали его. А она все никак не хотела оставить его в покое, постоянно спрашивая, не болит ли что, удобно ли ему, не холодно ли. Глаза очень по-доброму смотрели на него, притягивали к себе и волей-неволей заставили припомнить далекое прошлое: занятия на курсах при художественном училище, красивую темноглазую натурщицу с великолепной косой, ставшую его первой женщиной.
— Оксана? — спросил Медведев, все еще сомневаясь.
Черные глаза над маской улыбнулись.
— Узнал-таки. Я тебя тоже узнала, хоть и изменился ты – был мальчишечка, а теперь вон какой мужчина роскошный, обзавидоваться можно. Могу себе представить, каким ты стал! — Оксана ласкающе провела рукой по телу Вадима. Он вздрогнул от этого прикосновения. — Такой был славный хлопчик, добрый, застенчивый… Сколько же лет прошло? — Оксана задумалась. — Пятнадцать, нет, даже больше…
Она что-то делала с ним, временами отрывая от катушки куски пластыря, и продолжала говорить: