— Ты теперь член нашей семьи? — задал риторический вопрос Гришин. — Столько внимания к тебе, московскому мальчику-зайчику… Вчера мы поговорили с госпожой Станкович. Наверное, было неправильным поступком отшить тебя куда подальше. Ты пойми правильно, после той лысой журналюги все на стрёме, сильно разнервничались, и если бы не слово твоей благодетельницы…
«Значит, всё-таки помогла медведица», догадался я.
— Что ты подразумеваешь под семьей? Вы в монастыре постоянно темните, говорите намеками и угрожающими посылами.
— Семья — это коллектив, который здесь работает, — ответил Гришин. — Мы все одна большая семья, пусть одни ходят в рясе, а другие в простых футболках и джинсах. С двадцатого года монастырь живет только для того, чтобы сохранить тайну госпожи Станкович, — тут он подошел ко мне и положил большую руку на плечо. — И скоро ты будешь посвящен в неё, если станешь меня слушаться.
— Сгораю от нетерпения, что же вы тут прячете, — усмехнулся я. — Горы ворованных денег? И всё в крипте?
— Нет.
— Миллиарды честных денег из нефти и газа?
— Честно? Лучше бы мне не довелось знать об этой девке. Это не совсем человек даже. Ну, монахи верят, что она без души, но я бы наоборот сказал — душа есть, только нечеловеческая.
— Девке?
— Да. Затворница из родственниц Станковичей живет в монастыре.
— Мария которая? Почему я я её никогда не видел, хотя уже неделю хожу сюда?
— Её состояние здоровья слишком тяжелое, чтобы она свободно разгуливала по внутреннему двору. Да она практически не выходит из палаты, и слава богу.
— И всё, чем занимается фонд, заключается в обслуживании этой затворницы? Тогда к чему такой беспрецедентный уровень безопасности? Пресса ни за что бы не проскочила через такие большие стены, — я своим взглядом осмотрел крепостные сооружения. — Да тут полиция-то штурмом не возьмёт…
Гришин помолчал несколько секунд, затем расслабленно улыбнулся:
— Скоро ты всё поймешь, пацан, — кивком мне указали на последний этаж главного корпуса. — Он тебя ждёт. Иди. Удачи.
Ну просто день вознаграждений. Поговорить с настоятелем — после недели унизительных отговорок! Я бросил своего собеседника, даже не попрощавшись, и спешно поднялся наверх.
Симеон, мужчина на удивление относительно молодой и совсем не возрастной старик, как его главный помощник, корпел над полученными документами. В отличие от кабинета Пимена, в его резиденции имелся только длинный стол, шкафы и полки с книгами, а также два компьютера: один прямо за рабочим местом, а второй, странный ноутбук, чью марку я не распознал, стоял за отдельным письменным столиком напротив высокого окна. Одинокий крест висел на белой стене.
Очень пресно. Ни золота, ни богатств, ни расписных вещей. Грустно даже, с детства, когда крестили, я привык к тому, что церковники ограничений в золоте не знают. А тут такая громкая скромность.
Настоятель просил отдать весь портфель целиком, лично вычитывал каждую строку и где-то делал подчеркивания карандашом; досконально изучил приказ о проведении проверки, служебное задание и программу. Особое внимание было уделено личному письму госпожи Станкович, запечатанному в двух конвертах: его содержание мне было неизвестно, но судя по реакции бровей, Симеона она явно удивила.
В его внешности имелось что-то отталкивающее. Одет Симеон был как и все монахи, лицо — суровое с мешками под глазами, сами глаза холодно-серые, с тяжелыми междубровными морщинами; в черной бороде имелась проседь, как и в остальных волосах, собранных в косичку. Губы его шевелились едва заметно, тонко двигались в такт мысленно читаемому.
Только Симеон по соглашению с черногорской стороной имел высшую власть в монастыре, соответственно в институте все должны его слушаться. Так говорил Армен, готовя меня в белградском пригороде, а что я вижу? Его решения ни Гришин, ни тем более сотрудники и монахи из местных отменить или саботировать не смогут, однако нет-нет да тянут одеяло на себя. Поэтому с настоятелем я решил быть артистично добрым, насколько это возможно, а также дипломатичным и угодливым.