«Помни, что лучший способ выполнить свою миссию — поселиться в монастыре под видом аудитора, — говорила Лена в последний день перед отъездом. — Будь смелым и не разводи соплей, но не лезь на рожон. Гришин может быть предателем: его всегда тянуло уйти под крыло к моему дяде. Петр хочет скинуть твою медведицу — наша семейная задача помешать ему в этом. Постарайся играть на его комплексах. Пимен мне неизвестен, наверное, он отвечает за простые и несрочные дела. Симеон — самая сложная крепость. Кажется, этот священник поверил в то, спасает человечество от великого греха».
— Как ваше самочувствие? — поинтересовался он.
— Нормально. Жарковато у вас.
— Это так. А как спалось? — вопрос прозвучал с необычной нотой.
Врач мог рассказать, что я вызывал его из-за отравления, но что не было сна — это никто не мог знать, кроме меня.
— Нормально. Правда, смущает многое.
— Например?
— Во-первых, в Будве чудачат по-разному. Вот конкретно сейчас я попал в пробку, а водитель, устроивший её, говорил про какую-то голую девку…
Рука Симеона перестала черкать на бумаге, однако взгляд он не поднял.
— Что вы говорите? Бывает же.
— А бывает часто такое? — уточнил я, вспоминая тени и фигуры в своем отеле.
— Нет. Не обращайте внимания. Водитель меры в ракии не знал, — в голосе едва послышалась насмешка.
— Из-за отсутствия прогресса в аудиторской проверке чувствую себя не в своей тарелке. Придется наверстывать упущенное, если вы хотите, чтобы я поскорее уехал из монастыря.
— Полако, Вячеслав, полако. В Черногории вопросы решают иначе, — настоятель посмотрел на меня исподлобья. — До меня дошли слухи, что вы недовольны оказанным вниманием со стороны братии и охраны.
— Да. Многовато проблем возникло перед довереным лицом госпожи Станкович. Монахи за неделю не проронили и слова рядом со мной, избегают меня.
— Ну так и нас не предупредили. Ни звонка, ни письма… Как-то несерьезно.
— Если вы про внезапность, то таково желание госпожи Станкович.
Настоятель трижды что-то подчеркнул, хмыкнул и цокнул, потом снял очки и протер глаза от усталости.
— Что ж, по документам из портфеля, отныне вы чуть ли не самое главное доверенное лицо Елены Станкович. Удивительно. Наводит на разные мысли. Как минимум, я бы по такому случаю сказал, что Владимиру Гришину отказали в благословении. Быть может вы поделитесь хотя бы со мной, почему она перестала нам доверять? Гришину врать дозволяю, а вот мне нет. Я просто не потерплю лжи. Слишком большая ответственность лежит на моих плечах.
«Симеон — самая сложная фигура. Поверил в свою роль спасителя человечества», вспомнилось вновь напутствие медведицы.
— Финансовые проблемы.
— У кого? У фонда или семьи? Чтобы у семьи Станковичей закончились деньги? Да вы шутите.
— Не у неё, а у вас. Утечка денег. Полагаю, кто-то сливает в крипту.
Симеон посмотрел странным взглядом, будто пытался уловить в моих словах издевку.
— Елена всегда знала о Гришине.
О как. Кажется, нужно лгать изощреннее.
— Речь о действительно серьезной утечке, — продолжил я, сложив руки на груди. — Движение таких теневых капиталов вызовет подозрение к нашему работодателю. Евросоюз, США, санкции. Понимаете, к чему я клоню?
— Вячеслав, чем мы занимаемся, по-вашему?
— Фонд официально ведет благотворительную деятельность…
— Вячеслав, я про реальность, — Симеон легонько хлопнул по столу. — Про ту, что нам дана Господом за тяжкие прегрешения, за моральную распущенность и падение нравственности.
— Вы просили быть честным, отец Симеон. Я — атеист. Надеюсь, из этого можно сделать выводы, что мне сложно разговаривать на вашем языке.
— Тогда зайду с другой стороны. Какими глазами я вижу человека, его сущность? В каждом из нас проявляется греховность. Человеческая природа греховна, она повреждена грехом. Мы можем вести себя плохо, так?
— Допустим, хотя для меня это всё звучит пространно.
— Угу, — Симеон едва заметно улыбнулся. — У некоторых личностей проявляется душевная болезнь. Им ещё приписывают одержимость кем-либо. Обыкновенно говорят про дьявола.