Короче говоря, все шло по плану, и уже через пару месяцев в Институте было ровно столько коммунистов, сколько требовалось для официального создания собственной парторганизации и, соответственно, институтского партбюро. На первом же организационном собрании, как и предсказывал мудрый Петя, Директор лично предложил в секретари Знаменского. Поскольку всем было решительно наплевать, то его, естественно, и выбрали. Дальнейшее тоже за рамки стандартных ситуаций не выходило. Дело заключалось в том, что Директор в разумной поначалу погоне за научным потенциалом азартно перешел границы разумного и набрал много людей действительно толковых и работящих, а потому и достаточно независимых. Тем более, что некоторые из них происходили из Университета или из институтов Академии Наук, где общая атмосфера была посвободнее, да и неортодоксальность мнений до некоторой степени даже поощрялась, и свои дурные, на взгляд Директора, привычки упорно сохраняли и в стенах вверенного ему Института. Руководить или, точнее, управлять ими посредством крика и хамства было, конечно, можно, но не очень легко и даже не очень желательно, поскольку Директору хотелось по многим соображениям носить репутацию либерала и, наоборот, вовсе не хотелось, чтобы информация о его методах руководства через сохранившиеся у его нынешних сотрудников связи попала в круг высшего академического начальства и повредила его многочисленным связанным с этим начальством планам. Так что, скажем, даже сорвать защиту или похерить загранкомандировку какому-нибудь зарвавшемуся умнику большого труда, конечно, не составляло, но последствия могло вызвать нежелательные. Вот тут-то и пригодилось вновь созданное институтское партбюро и, главное, его секретарь Борис Глебович Знаменский. Именно на него переложил Директор приятную, но хлопотную обязанность делать пакости людям, чем-то там Директору не угодившим. Именно Борик мог от имени партбюро отказаться подписать выездную характеристику, мотивируя это недостаточной политической зрелостью индивида, или на том же основании и от того же имени порекомендовать Ученому Совету повременить с защитой чьей-то диссертации, или даже отказаться завизировать ходатайство о предоставлении жилплощади в связи с малой активностью соискателя жилья на ленинских субботниках. Естественно, что никогда это не было его личным мнением или несанкционированной инициативой - все инструкции предварительно получались от Директора, в кабинете которого он теперь проводил долгие часы. А у Директора появилась заботливо выпестованная им самим возможность с одной стороны немеряно гадить тем, нагадить кому он считал нужным, а с другой стороны - наряду с этим еще и выражать жертве сочувствие и даже готовность помочь, если бы что-то можно было поделать с мнением такой важной и, заметьте, независимой инстанции как партбюро. Некоторые из молодых или чрезмерно наивных - кого только не водилось в те времена в институтских коридорах! - вполне ему верили и отчасти даже способствовали возникновению легенды о добром и справедливом Директоре, которому подлый секретарь партбюро мешает быть добряком и демократом. А Знаменский, естественно, был горд доверием, гадил людям не за страх, а за совесть и, впридачу, получал от всего этого немалое удовольствие. Тем более, что с его превращением в фигуру политическую интересоваться наукой, которая, якобы, делаласъ у него в лаборатории, стало практически дурным тоном. В общем, идиллия!
III
Впрочем, иногда у некоторых, особенно, из тех, кто по каким-то своим соображениям (как показывала жизнь, далеко не всегда верным) чувствовал себя в Институте достаточно уверенно, терпение вкупе с осторожностью отказывали, и они на приколы Знаменского огрызались. По большей части все эти огрызания происходили, так сказать, вдали от обезумевшей толпы, и Институт узнавал о них косвенным путем - по тому, что парткомы, профкомы и пресловутые треугольники вдруг ополчались на какого-то индиниддума и планомерно доставали его всеми возможными и невозможными способами до тех пор, пока он не подыскивал себе другого места работы, если в его поведении продолжала преобладать горделивая независимость, ни разу не оставшаяся безнаказанной, или, напротив, не приносил повинную, с помощью разнообразных исторических аналогий рассудив, что Париж безусловно стоит мессы, а возможность работать в таком богатом и удобном месте должна неизбежно оплачиваться некоторой потерей брезгливости. О том, что принято было второе решение, в Институте узнавали по тому, как неожиданно прекращалась вокруг сего индивидуума неприятная возня, а имя его вновь в самом уважительном контексте начинало поминаться на Ученых Советах, а порой даже и самим Боссом. Но иногда возникали более сложные коллизии, в которых Знаменскому не всегда удавалось брать верх, так что потом, когда кое-что просачивалось, все-таки, на поверхность, Институт еще долго обсуждал произошедшее, наслаждаясь тем, как Знаменского умыли. Правда, необходимым условием такого просачивания являлось наличие при столкновении каких-нибудь третьих лиц, чтобы, так сказать, объективизировать информацию.