Первые две недели мы не брали в руки ничего острее деревянной палки. Иногда не брали вообще ничего.
Мы ходили.
Это звучит просто. На практике — Майер чертил мелом на полу углы и линии и заставлял двигаться строго по ним. Вперёд — шаг определённой длины, не больше и не меньше. Назад — то же самое. В сторону — по дуге, не прямо. «Шаг циркуля» он это называл — нога ставится так, чтобы тело всегда было в балансе, никогда не перегружено на одну сторону.
Я ошибался постоянно.
Шаг чуть короче, шаг чуть длиннее, вес перенесён не туда. Майер подходил и поправлял — коротко, без лишних слов. «Левее». «Короче». «Стоп — смотрите на ноги». Я смотрел на ноги, делал снова, ошибался снова.
— Зачем такая точность — спросил я однажды.
— В бою жизнь зависит от дистанции — сказал он. — Сделали лишний сантиметр — умерли. Не сделали нужный — тоже умерли. Тело должно знать, где оно находится без участия головы. Голова будет занята другим.
Я запомнил это и перестал спрашивать зачем. Просто делал.
Параллельно — кисти. Майер давал деревянный меч и заставлял держать его на вытянутой руке. Не минуту — пятнадцать минут. Потом вращать — медленно, контролируемо. Руки дрожали. На третий день я понял, что кисти у меня слабые — не потому что я слабый вообще, тело было в хорошей форме. Просто те мышцы, которые нужны для меча, я никогда не использовал. То, что я несколько недель бегал с ножом в прошлом мире, ситуацию не спасало.
Купил гамбезон на второй день — толстая стёганая куртка, тяжёлая и жаркая. Майер сказал, что без неё даже деревянный меч оставит серьёзные синяки и сломает пальцы при неудачном блоке. Своя была важна ещё по одной причине — чужая воняла чужим потом. Я предпочёл заплатить.
В гамбезоне было жарко. Пот начинался через десять минут и не прекращался до конца занятия. Я приходил домой мокрый насквозь, с гудящими руками, и думал, что завтра будет то же самое.
Завтра было то же самое.
Потом появились позиции.
Майер называл их Четыре Гвардии — четыре основных положения меча, от которых строилось всё остальное. Он показывал каждую медленно, объяснял зачем, потом ставил меня в неё и уходил к другим ученикам.
Я должен был просто стоять.
Стоять и держать позицию — пять минут, десять, пятнадцать. Потом Майер возвращался и без предупреждения толкал — в плечо, в грудь, иногда по выставленному мечу. Если я пошатнулся — стойка плохая, начинай сначала. Если устоял — кивок, следующая.
Я падал часто в первую неделю. Не потому что толчок был сильный — потому что вес был распределён неправильно, центр не там, мышцы не те напряжены. Майер не комментировал лишнего — просто смотрел как я поднимаюсь, иногда говорил одно слово, и я пробовал снова.
Переходы между позициями оказались отдельным кругом ада. Из одной в другую — плавно, без лишних движений, без потери баланса. В теории понятно. На практике я делал три лишних движения там, где нужно одно, терял меч из правильного угла, переносил вес не туда.
— Вы думаете руками — сказал Майер однажды наблюдая за мной. — Меч двигается, тело стоит. Должно быть наоборот — тело двигается, меч следует.
Я не понял. Он показал — медленно, как в замедленной съёмке. Я смотрел и видел, что он прав, и всё равно не мог повторить. Тело не слушалось — точнее слушалось, но с опозданием, как плохое интернет-соединение.
Столб появился на третьей неделе.
В углу зала стояло вкопанное в пол бревно, обмотанное старыми канатами и кожей. Я видел его с первого дня и думал, что это для более продвинутых учеников.
Оказалось — для всех.
— Тысяча ударов сверху-справа — сказал Майер утром. — Потом тысяча слева. Считайте вслух.
Я посмотрел на него. Тысяча — это не преувеличение?
Нет. Тысяча.
Первые сто ударов были нормально. Триста — руки начали уставать. Пятьсот — от вибрации при каждом ударе кисти болели. Семьсот — появились мозоли, потом мозоли лопнули. Тысяча — я закончил и стоял над столбом тяжело дыша, руки в крови по краям ладоней.
Майер посмотрел на руки. Потом на удары, которые я наносил последние сто.
— Вы бьёте руками — сказал он — как будто забиваете гвоздь. Удар должен идти от земли — ступня, колено, бедро, корпус, рука, меч. Одно движение.
— Я понял теоретически — сказал я.
— Теория не считается — он взял меч, встал перед столбом, ударил. Звук был другой — не стук, а что-то более плотное. — Чувствуете разницу?
Я чувствовал. Повторить не мог.
— Ещё тысяча — сказал он.
Я бил ещё тысячу.
К концу второй тысячи пальцы почти не сгибались. Майер осмотрел руки, кивнул — нормально, заживёт, вернётся жёсткой коркой. Так и случилось через две недели — мозоли затвердели, боль ушла. Тело привыкало.