Потом через год я почувствовал, что с мечом уже многое получается — не хорошо, но нормально. Майер стал давать более сложные задания, реже поправлял базовые вещи. Я перестал падать от его толчков. В спаррингах начал иногда выигрывать — не часто, но бывало.
И освободилось время.
Я начал учиться другому.
Нанимал людей — охотников, наёмников, следопытов. Платил за знания. Никто не удивлялся — богатый городской счетовод хочет уметь больше, время такое, драконы везде, лучше быть готовым. Логично. Я объяснял именно так, и никто не спрашивал лишнего.
Верховая езда далась труднее чем ожидал. Лошадь — живое существо с характером, она чувствовала, что я её боюсь, и вела себя соответственно. Первые недели я просто учился сидеть и не падать. Потом — управлять. Потом — чувствовать животное, понимать, когда оно устало, когда нервничает, когда хромает. Старый конюх, которого я нанял смотрел на мои попытки с таким терпеливым состраданием каким смотрят на очень медленных детей. Но учил хорошо.
Ориентирование в лесу оказалось отдельной наукой. Я думал, что это просто — смотришь на солнце, знаешь где север. Оказалось, что в лесу солнца не видно, мох растёт не только с северной стороны как в учебниках, а местные единицы измерения расстояния зависели от того, кто говорит. «Три дня пути» для пастуха пешком и для всадника — это принципиально разные расстояния. Следопыт, которого я нанял на пару месяцев, показал мне как читать следы, как определять возраст следа, как понять сколько человек прошло и куда они шли. Это было интересно — неожиданно интересно, как хороший детектив, который читаешь по земле.
Огниво я наконец освоил нормально. Это заняло постыдно много времени — несколько недель пока руки не запомнили правильное движение. Теперь могу разжечь огонь минуты за три даже сырыми дровами, если знать какие взять.
Полевая медицина — это было важно и неприятно одновременно. Важно, потому что понятно зачем. Неприятно, потому что учиться пришлось на практике — городской лекарь, которому я платил за уроки не церемонился с теорией, сразу показывал на пациентах. Я научился промывать раны, останавливать кровь, распознавать признаки заражения. Несколько десятков растений — что от жара, что от боли в животе, что останавливает кровь. Это знание стоило денег и времени, и я не жалел ни о том ни о другом.
Шитьё, заточка ножей, узлы, уход за лошадью — всё это я осваивал по чуть-чуть, от разных людей, в разное время. Не стал мастером ни в чём из этого. Но мог — починить сапог в дороге, наточить нож о камень, не убить лошадь неправильным уходом. Прикладные навыки человека, который собирается выживать в поле, а не в городском кабинете.
Работу я не бросал — она давала легализацию и связи. К пятому году меня знали все значимые люди в Ратове. Мэр, глава стражи, несколько крупных купцов, пара королевских чиновников, которые проезжали через город. Помню первое совещание в магистрате, где меня представили мэру — один из чиновников сказал что-то вроде «господин Ингвар, наш лучший специалист по торговому учёту, консультирует многих уважаемых людей города». Мэр пожал мне руку и сказал, что рад знакомству. Я улыбнулся и подумал, что это похоже на работу в моём мире.
До аристократии я не добрался — это была отдельная каста, куда вёл отдельный путь, через происхождение или военную службу, или особую королевскую милость. Не мой путь, и не нужен мне этот путь пока.
Письма я писал всё реже.
Это я заметил не сразу — просто однажды понял, что последнее письмо писал месяца три назад. Раньше писал каждую неделю. Раньше — каждый день.
Лица стали размытыми.
Я заметил это однажды вечером, когда попытался вспомнить жену — как она выглядит, конкретно, в деталях. Контур был. Цвет волос — кажется. Глаза — я знал какого цвета, но видел смутно. Голос я не слышал уже давно — только знал, что он был.
Это меня испугало по-настоящему. Не та тихая хандра, которая приходила иногда вечерами — настоящий испуг. Я сидел в комнате и пытался вспомнить лицо жены, потом лица детей, и не мог поймать их чётко. Как фотографии, которые смотрел давно и которые выцветают.
Я нанял художников — несколько, разных. Объяснял, как мог — цвет волос, форма лица, примерный возраст. Они рисовали. То, что получалось было… не то. Художники в этом мире не умели в реализм — это было скорее условное изображение, символ человека, не человек. Нос примерно такой, глаза примерно такие.
Но другого не было.
И теперь, когда я пытался вспомнить жену — в голове всплывал этот рисунок. Условный, неправильный, но единственный образ, который у меня был. Настоящее лицо уходило за ним как за плохой копией.