Я стоял в двух метрах от него и чувствовал, как скрыт тянет ресурсы. Голод снова давал о себе знать — тихий, но настойчивый. Держать скрыт ради этого было расточительством.
Я вышел.
— О, вот ты где! — он обрадовался, как будто я был старым знакомым.
Я смотрел на него и молчал. Он не ждал ответа — уже несся куда-то вбок, потом обратно, потом кругом — смазанная тень, шорох травы, и снова стоит передо мной как ни в чём не бывало.
— Смотри как могу — он кивнул в сторону леса — я до края и обратно, а ты не заметишь.
Сорвался — и через секунду снова стоял рядом, чуть запыхавшийся, довольный.
— Видал?
— Видал — сказал я.
Он посмотрел на меня. Потом ещё раз.
— Фу, скучный — и умчался куда-то вперёд, растворившись в степи.
Я проводил его взглядом и побежал в своём темпе.
Суперскорость. Хороший дар — очень хороший. Если им правильно пользоваться. Парень не пользовался правильно — носился туда-сюда, тратил ресурсы, понтовался. В этой степи важна не скорость рывка, а скорость на длинной дистанции. Марафон, не спринт.
Я бежал и думал о своём.
Примерно через десять километров увидел его.
Лежал в траве — лицом вниз, раскинув руки. Я узнал футболку. Замедлился, подошёл.
— Эй.
Он застонал.
— Что с тобой?
— Еды — прохрипел он, не поднимая головы — еды дай. И воды. Пожалуйста.
Я присел рядом. Он лежал, не двигаясь — лицо серое, губы сухие. Спалил себя полностью — носился на максимуме пока не упал.
— Еды нет — сказал я — только вода. Держи.
Достал бутылку, наклонился.
Его рука метнулась — быстро, даже сейчас быстро — и вцепилась в мою голень. Я не успел понять, что происходит. Острая боль в ноге — резкая, прожигающая — и звук, которого я не ожидал.
Чавканье.
Он жевал.
Я смотрел на него сверху вниз — секунду, две — и не мог пошевелиться от чистого потрясения. Кровь текла по ноге, тёплая, быстро. Боль пульсировала в такт сердцу.
Он перевернулся на живот. Встал на четвереньки, пытался встать. Снизу прозвучало спокойно, почти благодарно.
— Спасибо, брат. Ты меня спас.
Кулак ударил его по затылку.
Я бил и бил. Не помню сколько.
Парень лежал неподвижно, и в степи была тишина.
— Тамбовский волк тебе брат — сказал я — гнида.
Затем начал пинать труп.
Раз. Ещё раз. Ещё — нога с раной кричала болью при каждом ударе, но я не останавливался. Злость шла волной — горячая, слепая, без адреса. На него. На Станислава. На этот мир. На себя — за батончик, за протянутую руку, за то, что всё ещё пытался быть человеком в месте, где это не работало.
Ярость прошла так же быстро как пришла.
Я стоял над трупом и дышал. Потом сел прямо на землю рядом с ним и уставился в пустоту.
Степь. Жара. Тишина.
Через минуту я заставил себя двигаться — суетливо, не думая, просто руки делали что нужно. Разорвал на парне футболку и начал делать повязки. На рану, потом чуть выше — перетянуть. Кровь не останавливалась — он откусил значительный кусок, глубоко, и повязка сразу начала пропитываться.
На трупе появился шар — синий, небольшой.
Из него примерно через пять минут выпал предмет.
Плеер. Маленький, белый, с картинкой надкушенного фрукта на корпусе. И наушники — тонкие, аккуратные, явно дорогие когда-то.
Я смотрел на это в ладони.
Это всё?!
Вместо еды или дара я получил плеер.
Больше у него ничего не было, ни в карманах, ни на теле.
Ботинки у парня были на стёртой подошве — через сотню километров бежал бы с кровавыми ногами. Идиот. Суперскорость — и такой конец.
Я засунул наушники в уши. Включил.
Одна песня. Больше ничего — просто одна песня на весь плеер.
Я встал и похромал вперёд.
Нога болела — сильно, при каждом шаге, бежать было нельзя. Я шёл быстро насколько мог, с хромотой, и чувствовал, как повязка намокает. Стена за спиной шла своим темпом. Три километра в час. Она не знала, что у меня болит нога.
Мир подёрнулся пеленой.
Я не сразу понял, что это слёзы — просто степь вдруг стала размытой, и я злился на это тоже, на слёзы, на себя за слёзы. От боли они были или от злости, или от бессилия, или от страха — я не знал. Наверное от всего сразу.
Я шёл по степи и орал в голос — на всю эту пустую жёлтую равнину, в равномерное небо без солнца, в никуда:
— Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог шла босиком, не жалея ног…
Снова. И снова. Одну и ту же песню, потому что в ушах играла только она.
Слёзы высохли через полчаса.
Плеер сдох через час.
Нога всё ещё болела.
Я всё ещё был жив.