Борман обманул «живой контейнер» во второй раз. Никто его, конечно, никуда после операции отпускать на все четыре стороны не собирался. Ведь он был не только донором, но и свидетелем.
…У Ступака не было настроения. Он находился «под шофе» и брезгливо поглядывал на волнующегося в тамбуре канадца Холла. С сегодняшнего дня Дмитро Ступак возненавидел янки и заодно всех англосаксов, да и вообще иностранцев. Они сидели на шее украинцев!
К такому выводу Ступак пришел не в силу глубокой аналитики всех процессов в Незалежной, и не после того, как фактически за жалованье заокеанских хозяев и за премии старшего уорент-офицера второго класса Марка Картера долго и старательно, рьяно и добросовестно выполнял все их распоряжения и указания, по сути своей преступные. Не причастность к преступлениям подвигла Ступака на критический взгляд на мир. Он и дальше готов был оставаться прихвостнем, мня себя высокооплачиваемым наемником-ландскнехтом, воля и сила которого заставляет весь мир ему платить.
Дело касалось сугубо личного, предельно приватного. У него увели женщину! И кто?! Сам Марк Картер. Якобы его протектор и покровитель. Он увидел «свою безответную любовь» в его покоях, когда пришел доложить о судьбе этого угрожающе неугомонного, проклятого Леонова.
Она сделала «сохатым оленем» вовсе не своего мужа – тому Нора-потаскуха была «до фонаря». Она растоптала его, Ступака, теплящуюся надежду на счастье. Ведь он за свои «труды и риски» заслуживал простого человеческого счастья и, наверное, любви. Так рассуждал Ступак, а предмет его вожделений превратил его в куколда.
Элеонора, эта неисправимая подстилка, распласталась в кровати босса! Тварь! Вот почему он не пощадил ее отца и мать и ее отпрыска! Она должна была быть в Киеве и устраивать свою судьбу там, ожидая его из командировки, но она была здесь, в Херсоне. Ступак ведь предчувствовал такое развитие событий. Он ведь заранее знал, что вертихвостка Эля проделает такой фортель, что поступит именно так! Не сегодня, так завтра пренебрежет его расположением, перебежит к более могущественному и влиятельному человеку, как только тот подвернется.
Она строила глазки Картеру еще в машине во время эвакуации из Мариуполя. Какая негодная и коварная нимфа! Вот почему он был так безжалостен и хладнокровен с ее родичами и сыном!
Ступак бесновался от злобы и беспомощности, невозможности что-либо исправить. Потерпеть такое фиаско, испытать столь явное унижение – было выше его сил. Она смотрела на него с пренебрежением и с удовольствием, вовсе не прикрывая наготу, с упоением наблюдала, как Картер его отчитывает.
Да и он! Мистер Картер. Он тоже считал его пустым местом, безропотным существом, имеющим лишь одно право – раболепствовать и пресмыкаться.
Старший уорент-офицер Картер пропесочил Ступака перед шлюхой за то, что тот израсходовал дорогостоящий дрон на обычного дезертира, которого следовало просто расстрелять как остальных…
Элеонора, похоже, знала, о ком шла речь. Ведь дрон должен был ликвидировать ее мужа. Хотя разве бы она пожалела Леонова? Ответ очевиден. Нет, она не пожалела бы его. Ее бессердечие касалось всех. И Ступак не являлся исключением. Значит, они друг друга стоили, и в какой-то степени стали квитами. Но почему-то Борман посчитал себя более уязвленным, ведь она не знала, что ее «огрызок» был определен в «материальный склад» именно его стараниями, и что ее папенька с мамашей отправлены к праотцам его рукой. Если б узнала, то Ступаку бы определенно полегчало…
Он чувствовал себя абсолютным ничтожеством, а ведь еще сутки назад, получив карт-бланш на расправу с давним обидчиком, он представлял себя вершителем судеб, коему подвластно как Господу Богу решать, кому жить, а чьи деньки сочтены. И еще именно он, Ступак, жонглировал способами расправы. Выбрав для Леонова метод экзекуции с помощью огромного дрона, который не мог дать осечки и был бы приятен глазу, преклоняющийся перед сетецентрическими ноу-хау войны Ступак словно претендовал на титул «художника смерти».
Когда он провожал с правого берега ту троицу прошлой ночью, перед ним тряслись два щенка, недостойных его снисхождения, и лежал избитый до полусмерти Леонов.
Один, здоровяк, похожий на штангиста, плоскоголовый выходец из Харьковской области, прятался больше двух лет, не выходя из квартиры, лишь бы не призвали на фронт. Еду ему приносила любовница. Великан не рискнул даже явиться на похороны родной матери, предполагая, что ТЦК скрутит его прямо на кладбище.