Так что гибель Платоныча лежит на его совести, и никуда от этого не денешься. На Крестах смерть Чинганчгука, тут – флотского отставника. Где ни появишься ты, Остромир Приданников, везде гибнут люди, на свою беду ставшие тебе друзьями. Это уже не случайность, это самая настоящая, железная закономерность!
Он поморщился.
А что ты, собственно, хотел, мой милый? Если ввязался в такую игру с ее величеством судьбой, не удивляйся, что кегли падают!
Он снова поморщился.
Сравнение, конечно, еще то! С дерьмовым душком, прямо скажем, сравнение, но разве смысл его не верен? Разве это – не отражение окружающей действительности? В конце концов, в мире нашем, чтобы хоть как-то выжить, непременно нужны алмазные зубы и стальные когти. Разве не это внушал нам капитан Дьяконов? То есть он внушал не только это, он еще внушал, что жить человеку помогает дружба… Но есть ли у меня друзья? Когда на конкретного человека замыкаются многочисленные политические интересы, может ли он доверять хоть кому-нибудь? Я доверял своему руководству, а они меня использовали для решения своих, пусть и правильных, с точки зрения интересов страны, замыслов. Я доверял Катерине – в пределах оперативных ограничений, конечно, – и вот вам результат! И кто знает, может, и Яна ничем от нее не отличается? Может, она и в самом деле на кого-то работала, только ее не удалось раскрыть, вот и все дела? Помнится, няня Аня утверждала нечто подобное…
Он поморщился в третий раз.
Нет, Яна ни на кого не работала. Такое просто невозможно! Ведь должно же быть в этой жизни хоть что-то святое! Иначе и жить незачем! Если когда-нибудь выяснится, что и Яна меня обманула, я просто пойду дальше по трупам. Как говорится, положу на всех мягкий орган, и в колонну по одному!..
Впрочем, я уже иду по трупам. Давно иду, и никуда мне от этого не деться. Это началось еще на Медвежьем Броде, поскольку именно из-за меня и только из-за меня погиб мой отец и куча других людей. Нет, никуда от этого не денешься – это мой груз и моя судьба. И спрятаться мне не удастся, разве что в могилу. По-другому не позволят… Но с могилой – это ржавый болт вам в котловину, любезные мои! Не дождетесь, господа хорошие! Я еще всех вас переживу! Всех до единого – владиславов вторых, министров толстых, рябушинских и долгоруких, полковников засекиных-сонцевых… Вы собираетесь поднять восстание, полковник, во главе которого должен стать я. Инсургенты, вперед! Я должен стать инсургентом, и я им давно стал – инсургентом против всех, против всего вашего мира, где нельзя жить без алмазных зубов и стальных когтей!
Сердце Осетра сжалось – не то от жалости, не то от ненависти, – но он быстро справился с собой.
С кем поведешься, от того и наберешься! С волками жить – по-волчьи выть!
И тут же, сами собой, родились две рифмованные строчки:
Бывают в жизни каждого моменты,Когда одна дорога – в инсургенты.Осетр опешил.
Это же были стихи. Оказывается, они рождаются не только от любви. Оказывается, они рождаются от любого сильного чувства. Ну, может, и не от любого, но от ненависти – точно.
Вроде бы это и не было открытием. Вроде бы он и раньше знал, что стихи рождаются от разных чувств, но к себе это знание удалось примерить только сейчас.
И вообще, хватит терзать себя, время браться за «пассивный» комплекс и подниматься с постели. Вставайте, инсургент, вас ждут великие дела.
Он занялся привычными утренними занятиями, потом приготовил немудреный завтрак: рисовую кашу и кофе плюс бутерброд с сыром. Впихал приготовленное в себя – есть совершенно не хотелось – и помыл посуду. Пора было идти в контору.
Что бы ни случилось с тобой, человек, дело остается делом, работающее предприятие должно работать.
Подойдя к двери номера, он оглянулся на стационарный говорильник. Ему показалось, что аппарат сейчас оживет и знакомый голос Найдёна Барбышева (а может, и видеоформа появится!) произнесет пароль. И добавит: «Я буду ждать вас завтра в двадцать один час в гостинице „Роман Буревой“, номер пятьсот одиннадцать». Или еще в какой-нибудь час в какой-нибудь гостинице в каком-нибудь номере…
Это было бы очень кстати. Это было предчувствие из тех, что непременно сбываются.
Говорильник не ожил.
Предчувствие, увы, оказалось ложным.
Осетр спустился вниз, в холл, подошел к стойке, не забыв надеть на физиономию скорбное выражение, поздоровался с портье.