Я держался как мог, твердо стоял на ногах, говорил слова, но действительность как-то незаметно меня покидала. Наступили часы, о которых герою, временно покинувшему реальность, на следующий день рассказывают друзья-собутыльники. Я пил на рабочем фронте, у меня рядом не было таких друзей, и потому реальность пришлось осваивать самому.
Помню, было утро. Помню окно во двор, где чирикали пташки. Помню комнату, шкаф и кровать с двумя подушками. На соседней подушке покоилась голова помощницы. Башка раскалывалась, желудок бунтовал. Помощница оказалась человеком добрым, хрупким и отзывчивым, она самоотверженно пошла в экспедицию за огурцами. На Ставрополье считали, что свежие огурцы снимают похмелье.
Известно, что коньяк расширяет сосуды, что 30 мл напитка останавливают приступ стенокардии. На своем опыте узнал, что полтора литра на троих этот приступ вызывают. Мое сердце, на которое я никогда не жаловался, отказывалось биться. Дважды, на первом концерте в 3 часа дня и на втором в 6 часов, вызывали „скорую помощь“, чтобы поставить меня на ноги. Дубильный вкус коньяка в сочетании с травяным огуречным букетом настойчиво тянули в темноту, в бессознание. Много лет потом я не пил к. (пожалуйста, не надо!) и не закусывал о. (спасибо!).
Из раскрытых окон гримуборной были слышны голоса зрителей, выходивших из зала. «Рыжая еще ничего, — басил невидимый детина, — но БЕЛАЯ!!!» Эту фразу Света Плотникова со смехом вспоминала потом много лет.
Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, «РОССИЯ»
«В „Космос“ мы не поедем, — твердо сказали „Молодцы“, — пробивай гостиницу в центре. Хотим жить в „России“». Гостиница «Россия» с видом на Кремль, Москву-реку и Красную площадь была тогда самой большой и самой современной, четыре ее корпуса образовывали обширный квартал. В ответ на мою просьбу Лейбман только воздел руки к небу. «Я дам официальное письмо, — сказал он, — однако в „России“ у меня знакомых нет. Действуй сам. У них есть номера, но они их придерживают для себя. Администраторская бронь».
В «России» останавливались иностранные туристы, приехавшие по дорогим путевкам и не говорившие по-русски, а также люди в больших кепках, говорившие по-русски с сильным акцентом. Им доверяли, поскольку было ясно, что это не сотрудники ОБХСС (Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности). Человек в кепке вкладывал в паспорт 50 рублей и молча подавал его администратору за стойкой. Администратор молча вынимал купюры и выдавал ключ человеку в кепке.
Я такое проделать не мог, поскольку кепки не имел, говорил без акцента и доверия не вызывал. Вместо этого я пробился на прием к главному администратору, показал ему письмо-просьбу от Росконцерта, рассказал о замечательном молодом коллективе, уже выступавшем по телевидению и т. д. Начальница прониклась нашей судьбой, но было заметно, что в душе ее идет борьба. Денег просить неудобно и опасно. Что же, отдавать номера из брони просто так, за здорово живешь?
— Сколько вам мест? — спросила она.
— Четыре двойных и один одинарный.
Женщина задумчиво покачала головой.
— Вот что, — сказала она наконец, — сыграйте нашим поварам шефский концерт, и мы удовлетворим вашу за явку.
Назавтра днем разодетые в парчовые кафтаны, с гитарами и трубами мы стояли с подключенной аппаратурой у огромных печей, у которых орудовала целая армия поваров в колпаках и передниках. Особенно почему-то запомнился мне Юра Антонов с бубном в руках на фоне бесконечных дымящихся котлов в преисподней, полной белых чертей.
К вечеру въехали в «нумера». Кругом роскошь, сплошные иностранцы, запретная зона. Из окна открывалась панорама высотного здания на Котельнической, сталинский «кошмар цукорника», как прозвали его в Польше.
Иногородние молодцы поселились в двойных номерах, Свете Плотниковой как единственной девушке отдали одинарный.
Моим соседом по комнате был тромбонист Саша Морозов, с которым мы готовили обеды на походной плитке еще в поездках с Вайнштейном. Саша незадолго до приезда в Москву женился, своих чувств не показывал, но заметно было, что скучает.