Потом уже я выяснил, что до 1949 года она плавала капитаном в Балтийском пароходстве и, конечно же, знала своего начальника, Бориса Иосифовича, тем более что муж Щетининой в войну был на Ладоге, как и отец. Анна Ивановна, естественно, тоже прекрасно знала, кто я такой и куда мне хотелось бы попасть, но по неписаным законам того поколения не могла ни малейшим намеком или жестом этого показать.
Стараясь держаться твердо, спокойно, но с дрожащими коленками я предстал перед большим столом, накрытым зеленым сукном. За столом восседала большая комиссия. Секретарь полистал мое личное дело, передал его Щетининой.
— Где бы вы хотели работать? — спросила она, не отрывая глаз от папки.
— На Дальнем Востоке! — отчеканил я, внутренне сжавшись. А вдруг мой намек не поймут?
— Поедете на Балтику, — сурово сказала Анна Ивановна, поблескивая регалиями, — в Эстонское пароходство. Идите.
ЭСТОНСКОЕ ПАРОХОДСТВО
Со Страшного суда я попал в рай: дом № 2 на улице Вейценберга, в котором вырос, дорога в школу, куда ходил с третьего класса. В пароходстве меня знали — летом 1956-го, между девятым и десятым классом, я плавал в каботаже юнгой и матросом второго класса, а потом еще полгода провел практикантом на «Пересвете».
Была еще одна важная причина, по которой мне хотелось попасть к отцу. Диплом высшей мореходки мне дали, но заграничной визы, паспорта моряка у меня не было. Училищное начальство не решилось поручиться за выпускника, играющего джаз на саксофоне. Все понимали, что моряк без загранпаспорта — все равно что спринтер со сломанной ногой, слишком короткой будет его дистанция. Чтобы не ломать мне жизнь и не перечеркивать пять лет учебы, пошли на компромисс — вместо визы выдали положительную характеристику для визы, с подписями и печатями. С этой бумажкой я заявился в отдел кадров, где меня зачислили в резерв.
С утра, позанимавшись на кларнете, я отправлялся в пароходство за новостями, иногда заходил к отцу в кабинет. На его двери красовалась черная с серебром надпись: «Начальник отдела эксплоатации».
— Мне кажется, на табличке ошибка, — сказал я как-то, — слово «эксплуатация» пишется через «у».
— Правильно, — сказал отец, — только через «у» оно пишется у эксплуататоров, а мы тут никого не эксплуатируем.
Вечером за чаем маман, видимо с отцовской подачи, расхваливала мне работу в коммерческом отделе, где оформляли фрахтовые договора. Международное морское право, юридическая деятельность, большие перспективы и все такое. Начальник отдела Фаина, пожилая мудрая женщина с внешностью Голды Меир, жила рядом, и отец частенько ходил к ней на умные беседы. От нечего делать я согласился и три дня просидел в коммерческом отделе, где чуть не околел от тоски.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, но вмешался случай. Меня вызвал к себе начальник пароходства, Модест Густавович Кебин, младший брат тогдашнего первого секретаря компартии Эстонии. Модест любил выпить и ходил к нам в гости. Полные щеки его отливали синевой, как у застарелого пьяницы, говорил он неохотно, почти с отвращением, слова как будто застревали между языком и губами.
— Севка! — сказал он, утирая рот платком, — ты ведь на дудке играешь?
Я подтвердил, что действительно играю на кларнете.
— Ты можешь мне концерт организовать? Самодеятельности. Надо выступить в Норвегии. В обществе… Ну, короче, дружбы. Норвежско-советской. Что тебе надо?
Я ответил, что надо собрать в пароходстве всех, кто умеет играть, петь или танцевать, и посадить на судно, которое пойдет в Осло. Отдел кадров должен разослать радиограммы, а когда соберем таланты, то за месяц можно будет срепетировать небольшой концерт.
— Кроме того, Модест Густавович, — сказал я, — у меня еще визы нет.
— Хм! — сказал он и вдруг остервенело зашуршал бумагами на столе. — Ну ты иди, иди.
И я пошел в отдел кадров, где знали всё про всех, и мне предложили различные таланты на выбор. Выбор зависел от стиля, а стиль в 1963 году был настоящим идеологическим минным полем. Наш концерт должен был продемонстрировать творческую свободу советских моряков, но не выбиваться за рамки дозволенного. Поразмыслив, я остановился на безобидной и широко распространенной тогда форме — «эстрадный квартет». Это аккордеон, кларнет, акустическая гитара и контрабас.
По радио часто звучал журчащий «Ветерок в пустыне» композитора Дмитриева, аккордеониста в эстрадном квартете. Свой «Ветерок» товарищ Дмитриев полностью позаимствовал у американского композитора Сида Робинса, написавшего известную песню «Undecided» в 1938 году. Я знал ее по записи Эллы Фицджеральд с оркестром Чика Уэбба, а главное, в исполнении секстета Бенни Гудмена, соло которого я «снял», то есть списал с магнитофона, и к тому времени кое-как выучил. Это соло знаменитого американского кларнетиста в обрамлении невинного советского эстрадного квартета я и задумал как месть плагиатору и свое тайное послание Западу.