Подойдя к гостиной, она услышала, что речь там идёт об Анне Ларченко и сходу вступила в разговор. Про себя она решила, что поскольку её дочери, по сути, отказались от Васи Берестова, то у неё руки развязаны, и она знает, что нужно сделать, чтобы затащить парня в постель. Она не задавала себе вопроса, зачем ей это надо. Она просто знала, что если этого не сделает, то будет жалеть всю оставшуюся жизнь.
Когда Василий выразил желание помочь ей, она позвала его за собой. На улице было ещё светло, дни стояли длинные, июль на дворе, жара только начала спадать.
— Нам нужно принести в баню немного дров из сарая, — сказала Анфиса, и пошла впереди Василия, покачивая своим плотным пышущим жаром и здоровьем телом. По пути пару раз нагнулась, подбирая с тропинки какой-то мусор, пару раз продемонстрировала себя в профиль, показав плоский животик и гладкую шею.
В сарае было достаточно света, чтобы не спотыкаться, но Анфиса именно споткнулась. Чтобы не упасть, она вытянула левую руку, опираясь на стенку, вдоль которой они шли, и порезалась, как потом выяснилось, о торчащий остриём наружу гвоздь.
Может быть, она споткнулась с умыслом, чтобы Вася её поддержал, но так или иначе, руку она распорола основательно. Гвоздь пропорол ей ладонь и перерезал на запястье вены, из которых хлынула кровь.
Анфиса только успела судорожно вздохнуть, чтобы закричать от пронзившей её боли, как вдруг неожиданно всё прошло, и она обнаружила, что сидит на колоде, на которой чурбаки колют, а Василий стоит перед ней на коленях и обеими руками зажимает ей рану на левой руке.
Прошла минута, другая. Вот Вася отпустил её руку и сказал:
— Ну, вот и всё, рана оказалась пустяковой.
Анфиса посмотрела на пострадавшую руку и увидела, что она вся в липкой, не успевшей ещё засохнуть крови. Тут ей стало дурно, и она потеряла сознание.
Придя в себя, Анфиса обнаружила, что находится дома, в гостиной, лежит на диване. Рядом с ней стоят обе дочери и с любопытством её рассматривают. Её повреждённая кисть была аккуратно перевязана бинтами. Боли она не чувствовала.
— Я долго тут валяюсь? — спросила она.
— Чуть больше часа, — ответила Настя. — Вася сказал тебя не будить.
— А сам он где?
— Ушёл в гостиницу.
— Так он у нас в баньке и не попарился, и ушёл голодным.
— Мы с Татьяной предлагали и баньку, и ужин, но он отказался, сказал, в следующий раз.
— Анфиса махнула здоровой рукой и сказала:
— Когда он будет, этот следующий раз.
Настя промолчала.
— А с этим что? — Анфиса приподняла перебинтованную руку.
— Вася наказал завтра утром бинты снять.
— А в больницу, когда, тоже завтра?
— Да, завтра. Он сказал всё завтра. И мама, я решила. Завтра я сама к нему пойду.
— Как скажешь, дочка, как скажешь, — с готовностью ответила ей Анфиса, — ты ведь знаешь, что мы одна семья, и мы всегда на одной стороне.
Вернувшись в гостиницу, я первым делом пошёл в ресторан и поужинал. В номере принял душ, после чего завалился в кабинете на диван. Моя метка на Татьяне Ларченко ещё была жива, и я легко нашёл её местоположение. Открыл над ней портальное окно и обследовал её жилье и подходы к нему.
Татьяна проживала в небольшой избушке на окраине города. Судя по всему, это был летний домик с явно требующей ремонта крышей. Рядом небольшой огород на несколько соток, пара яблонь, кусты смородины и малины, крохотный сарайчик, сразу за ним небольшая летняя кухонька. Всё это огорожено невысоким ветхим забором. Дунуть, плюнуть и всё развалится, и забор, и сарайчик, и крылечко. А избёнка если и устоит, то крыша с неё точно слетит.
Время было около 10 часов вечера, и солнце только что закатилось за горизонт. Наступили сумерки. В избушке горела керосиновая лампа, электричества тут не было.
Я вышел сознанием через портальное окно около ворот и оставил метку в небольшом камушке, валявшимся тут же. Затем вернулся в тело и через мгновение шагнул из своего номера гостиницы на улочку, напротив калитки, прикрывшись на всякий случай от случайного взгляда магемой невидимости.
Сразу, как только за мной закрылся портал, толкнул незапертую калитку и прошёл к избушке. Поднялся по скрипучим ступенькам на крылечко и постучал в дверь. Послышались шаги и низкий женский голос спросил: