А во дворе спального района засыпают песком дорожку, где десять скинов напали на двух безоружных. И у людей из соседних домов до сих пор стоят в ушах нечеловеческие крики, особенно последний, перед тем как лезвие добралось до сердца невыжившего. Кровь не хочет уходить в землю и снова расползается на снегу.
Кровь, кровь, кровь – на бинтах, на простынях, на небесах планеты с распухшими болезненными лимфоузлами.
Бесприютные и приюты
– Все мы едем на одной огромной колеснице: жившие, живущие и те, что будут жить...
– Обещай, что после смерти ты найдешь меня и сядешь рядом...
– В последние годы столько замерших беременностей – никто не знает, отчего.
Милена почти пережила свое горе, она узнала о нем, лежа в клинике на Васильевском. В смятении ушла под расписку домой. Через какое-то время участковый гинеколог направил ее в больницу за железной дорогой. Там ее и освободили от мертвого ребенка.
– Полежите пять дней, антибиотики поколем, а то инфекция пойдет в трубы, плод ведь разложился, считайте, у вас в матке был кусок гнилого мяса.
Больная все время рисует его – своего сына (дочку?)-ангелочка, он совсем не похож на кусок гнилого мяса. Глазастенький, со смешными ножонками и крылышками за спиной...
Сама она удивительно уравновешенная – не захохочет, не сорвется с места. У Милены тело шестнадцатилетней девушки – свежее, упругое. Лицо – мудрое, в котором все остается прекрасным – и морщинки, и выразительные скулы. Золотистые волосы, глаза огромные и тихие. Ничего накрашенного. Сколько ей лет, не признается. Далеко за сорок. И все равно красивая!
В разговоре проста и искренна. А разговаривать с кем? Только с климактерической вахтершей Паней.
– Я себе морду с утра наваракала, – Паня показывает на густо накрашенные глаза и губы, – хотела на работу идти, а тут живот прихватило – кровотечение... Вызвала «скорую»... – Дальше этого эпизода вахтерша о своих бедах не распространяется, а только поддакивает Милене, которая прерывающимся исповедальным разговором штопает брешь от потери.
– ...Мне не нравится мое имя. Когда-то мама еще школьницей нашла его в календаре и решила так назвать дочку. Всю жизнь, когда меня кто-то спрашивает, как вас зовут, я каждый раз ужасно напрягаюсь, будто чужое имя произношу: Милена.
Такую бесприютную жизнь, какой живет Милена, можно позволить себе в семнадцать лет, но не в пору зрелости. У нее всегда в маленькой сумочке комплект: паста, щетка, полотенце. Она не знает, где заночует: у подруги, у мужа или в комнатке, которую снимает у знакомых.
– Я не создана для семьи. Была любовь по молодости, но с ребеночком не получалось, тяжело болела, до тридцати шести лет месячные не могли установиться, все нерегулярно. И вдруг такое счастье: думала, рожу. Но видимо, судьба моя все-таки – помогать другим.
Милена много лет работает в приютах для бомжей и интернатах для детей-инвалидов.
– Ты красивая, зачем тебе такое надо? – Соседка разевает рот от удивления.
– Надо. Для меня это настоящая жизнь. Я ведь сама благословение у батюшки на эту работу просила. Детей у меня нет. А душа рвется служить людям. Мы, когда устраивали приют для бомжей, мы не переделывать их хотели. А помогать Христа ради. Чистили от вшей, раны промывали... Зимой ведь больница берет обмороженных, а после выписки – опять на мороз. И куда им? К нам в приют. Принимаем не всех, конечно. Помню, звонят из больницы, а я тогда директора замещала, и спрашивают: «Будете брать больного? Тридцать три года тюрьмы, два убийства». Пошла посмотреть. Мужик здоровенный, тело, как у голливудской звезды, красивый даже. Но страшно. Звоню батюшке посоветоваться, а он говорит: «Берите...»
– И что? – разинула рот вахтерша.
– Ничего, лежал он у нас какое-то время, вел себя прилично – приспосабливаться эти люди на зоне научились. В приюте выгодно переждать какое-то время – кормят, ухаживают, лечат, мы бомжам и документы оформляем, чтобы их потом интернат принял. Привезли как-то уголовника без одной ноги, мы за ним ходили как за маленьким. Он соседу-то и говорит: «И чего я раньше в этот рай не попал?» А тот ему: «А потому что у тебя вторая нога была». Вот такие шутки... Без веры с этими людьми нельзя. В них так же, как в детях-инвалидах, надо увидеть крупицу Божию. Батюшка их причащает. Арт-терапию с ними проводим. Но перевоспитать невозможно. Только Христа ради. Хотя иногда бывает жалко своих трудов. У нас жила одна женщина, мы с ней столько возились, оформили документы, договорились насчет места в интернате, а она сбежала. Потом как-то увидела ее на улице – грязная, глаза пустые. А бывает, встретишь бывшего подопечного, он бросится – помните ли вы меня, от вшей отмывали, лечили? А я уж и не припоминаю: когда они поступают – все на одно лицо. Потом отлежатся, отъедятся – вроде и лица прорисовываются... Но как их понять? Воровали, убивали... Без веры с ними нельзя. Хотя сколько таких, которые просто по глупости в девяностые на улице оказались. Одного деда бандиты заставили квартиру на них оформить, а самого свезли за город и в костер бросили. Дед обгорел наполовину. Долго в приюте выхаживали, спину и ноги разогнуть не мог... Наш ночной автобус часто едва ли не в последний момент спасает. Как-то подобрали зимой бомжиху, привезли в Мариинскую больницу, она вся мокрая насквозь – и пальто, и шапка... Стали раздевать, а это мокрое – кровь. Маточное кровотечение. Ей дважды переливание делали, гемоглобин оказался сорок. С таким уже не живут... Откачали.