Никогда не смотрите на бегущих женщин. Лучше смотрите на них с утра, с перепоя. Лучше смотрите на них, стоящих в тазике, как у Дега, но на бегущих не смотрите. Неплохо бегают мулатки с Ямайки, но это лишь исключение, подтверждающее правило. К тому же они бегают в телевизоре и под допингом. А вообще, женщина не должна бегать. Она должна сидеть дома и воспитывать детей. Сексизм? Ладно. Она должна сидеть в офисе и отвечать на звонки.
Но Настя бежала красиво. Да еще на каблуках. Впрочем, каблуки давно обломались. Вернее – один обломался. Теперь ноги у Насти были разной длины. В этом, наверное, весь секрет. Она бежала, переваливаясь, как знаменитый футболист Гарринча, страдавший полиомиелитом, а впоследствии алкоголизмом. Полиомиелита у Насти, к счастью, нет, а про остальное – не мне судить.
Вот только один вопрос – сколько нам еще бежать? И куда деваться с крыши-то? Отчего, в самом деле, люди не летают, как птицы?
И вдруг – открытый выход на чердак. Мы, разумеется, нырнули. Как рыбы. Позади кавказцы загремели ногами по жести. Видимо, ускорились.
Мы снова неслись по лестнице, правда, теперь вниз. Скорей бы на улицу. Со всей дури я врезался в дверь. Закрыта. Должна быть кнопочка.
Дверь распахнулась сама. Перед нами стоял молодой человек с деревянным неподвижным лицом.
– Громбов, – представилось деревянное лицо. – Я от Жженого. Быстро в машину.
Настя плюхнулась на переднее сиденье, я – на заднее. Мы отъехали. Кавказцы выкатились на улицу. Через приоткрытое окно я слышал, как они матерятся.
– Курить можно? – спросил я.
– Курите.
Настя проявила несколько большую вежливость:
– Как вас зовут?
– Громбов.
– Может, у вас есть имя?
– Им имен не положено, – сострил я, тупо и не к месту. Никто не улыбнулся.
– Меня зовут Семен, – отчеканил Громбов.
– Вы наш спаситель, – сказала Настя и поцеловала его в щеку.
Спаситель чуть не испортил все дело, едва не врезавшись в трамвай. В последний момент вырулил.
Настя ерзала по сиденью. Ее подмывало сказать древолицему что-нибудь приятное. Наконец она решилась:
– Почему у вас такая обсосанная машина?
– Это служебная, – ответил Громбов.
– А костюм? – спросил я.
Мне сегодня определенно лучше не острить.
– Костюм личный, – ответил Громбов.
Надо выпутываться из неудачных острот. Я принял официальный тон и спросил, куда мы, собственно, едем. Громбов удивленно пожал плечами и сказал, что едем мы к Жженому.
Замечательно, из огня да в полымя. Впрочем, выбирать не приходилось. Хотя метафизически Жженый опасней кавказцев. Как метафизическое пузо опасней физиологического.
Мы шли по коридорам. Стены давили со всех сторон. Пожалуй, на крыше было получше. Ветер, небо…
Громбов открыл дверь, и мы вошли в кабинет. Мы походили на двух вызванных к директору первоклашек, не встречавших человека страшней учительницы. А тут – директор. Настя в очередной раз перевоплотилась, превратившись из хищницы в курицу. Или в куру, как пишут на вывесках.
Наверное, мы выглядели смешно. Во всяком случае Жженый расхохотался. Колыхаясь и волнуясь, он трясся всем телом, как гуммиластик. Глаза, правда, не смеялись. Глаза, как всегда, сверлили. На этот раз не меня – Настю.
Жженый отпустил древолицего.
– Вот она какая, ваша избранница, – сказал Жженый, подмигнув левым глазом и правой ноздрей. Жестом пригласил сесть. У стола стояли два стула. Знал, сука, что нас будет двое.
– Ну рассказывайте о ваших приключениях.
Я сказал, что не было никаких приключений.
Жженый засмеялся.
– Я ведь, мил-человек, и обидеться могу. Я же, мил-человек, тоже своего рода личность, с душою и телом. Буду, так сказать, обижен и огорчен. Сижу здесь, скучаю, а вам, выходит, со мною и поговорить, как вы выражаетесь, западло.
Никогда я так не выражался.
– Что вас интересует?
– Всё, – отрезал Жженый и упер взгляд в Настю.
Настя, умница, молчала.
– Вы, видимо, вели журналистское расследование?
Да, вели, подтвердила Настя. Жженый посмеялся, давая понять, что не верит ни одному нашему слову.
– Вам знаком этот человек?
Жженый сунул Насте фотографию Гургена.
Нет, он ей не знаком.
– А вам?
– Вы меня уже спрашивали. В прошлый раз.
– Его убили.
– Как убили? – вырвалось у Насти.
Это лишнее, детка, молчи.
– Петр Пафнутьевич, – сказал я, – какое нам дело, что кого-то убили. Вы, полагаю, каждый день имеете дело с убийствами.