– На них, на бананщиков, между прочим, одна надежда. Слышал, собираются митинговать.
– Они каждый день митингуют.
Жженый снова засмеялся.
– А мы их каждый день…
– Знаю. На веревочке. Думают, что свободные, а сами – на веревочке.
– Ошибаетесь, мил-человек, это стальные люди. Кремень-партийцы. Мне бы таких в сотрудники.
– Завербуйте. В чем проблема?
– Да разве ж их завербуешь, – Жженый явно переигрывал. – Как говорил Маяковский, гвозди бы делать из этих людей.
– Это не Маяковский, это Тихонов. Хотя в данном случае важен не автор, а то, что вы эти гвозди каждый день херачите молотком по шляпке. У них и так-то в шляпке мозгов негусто… Впрочем, меня это не касается.
Жженый понес чепуху. Что журналист не может оставаться равнодушным, когда город разрушается на глазах. Когда коррупция и произвол захлестнули страну. Он близко к тексту пересказывал банановскую листовку, которую я лихо сочинил три года назад. Забесплатно, в порыве нахлынувшей вдруг гражданской активности.
Я молчал и не слушал. Настя играла в «змейку». Казалось, Жженый делает доклад на банановском ЦК. Правда, там собиралось человек на пять побольше и некоторые бывало – к досаде докладчика – всхрапывали. Как бы в подтверждение Настя неожиданно хрюкнула.
Жженый замолчал. Я спросил, какое ему дело до сноса дома.
– Нам бы хотелось провести на месте преступления дополнительные следственные мероприятия.
Переход на официальный тон был столь резким, что Настя опять хрюкнула. Я спросил себя, может ли она во время очередной метаморфозы превратиться в свинью? Решил, что она не может, а я – запросто.
Мы попрощались.
– Колечко не хотите забрать? – спросил Жженый.
Мы не ответили и вышли.
Настя предложила пойти на чердак и забрать блокнот. Я сказал, что в третий раз на этот чердак не полезу. Настя сказала, что я не мужик, и мы пошли.
Надо было о чем-то говорить. Настя сказала, что советские песни сочиняли наркоманы. Я спросил, почему. А как понять: «Шлю я, шлю я ей за пакетом пакет»? Да, иначе это понять нельзя. А может ли человек в трезвом уме написать: «Что б ни случилось, я к милой приду, в Вологду-гду-гду-гду, в Вологду-гду»? Нет, человек в трезвом уме не может написать в Вологду-гду-гду-гду, в Вологду-гду. Человек в трезвом уме также не может придумать Капитошку и Чебурашку. Но гашиш сейчас лучше не покупать, один хрен – песен мы не сочиняем.
Я спросил, на что Настя потратит сто пятьдесят тысяч. Гургена замочили – значит, деньги наши.
– Хорошо, что его замочили без нас, – заметила Настя.
Я сказал, что это не имеет значения, поскольку повесят, похоже, на нас. Настя сказала, что деньги общие. Я спросил, откуда ее кольцо оказалось в кармане у Гургена. Она не знала. Наверное, свистнул с тумбочки, чего с него возьмешь.
На чердаке блокнота не было. Зато лежал вырванный из блокнота листок. Я поднял его, и мы прочитали: «Привет! Жженый». Я сложил листок и положил в карман.
– Оставь, – сказала Настя. – Получится, что мы здесь были.
– Они и так знают каждый наш шаг.
Настя стала говорить витиевато. Предложила докончить начатое. Я не понял. Сделать то, чему в свое время помешал Ашот. Я не возражал…
Мы спустились на первый этаж, сели на подоконник и закурили. Настя сказала, что дом нужно обязательно снести. Карфаген должен быть разрушен – нечего Жженому в нем копаться. Я не видел ничего страшного в том, чтобы Жженый в нем копался.
Настя настаивала. У меня куча знакомых среди придурков градозащитников, поэтому я просто обязан пойти к ним и отговорить от митингов. Ладно, схожу.
Кстати, советские песни были вдобавок скотскими. К примеру, «Голубой вагон». Черт с ним, с голубым, не будем вдаваться в сексопатологию. Тут и без нее материала хватает.
«Если вы обидели кого-то зря», – поется в песне. Что нужно сделать? Видимо, извиниться.
Не тут-то было. «Календарь закроет этот лист». По хрену, получается, что обидели. Время все спишет. Буквально на следующий день.
Дальше – больше: «К новым приключениям спешим, друзья, эй, прибавь-ка ходу, машинист». Старых приключений нам мало, требуются новые. Нужно еще кого-нибудь обидеть, да посерьезней, не по-детски. На этот раз уж так обидеть, чтобы до слез, до истерики, до суицида.
Настя сказала, что Жженый не доведет нас до суицида. Я сказал, что он к этому совсем не стремится. Мы ему зачем-то нужны.
Вернувшись домой, я лег спать. Наверное, мне должен был присниться сон. Я иду по тоннелю, а он непрерывно сужается. Я чувствую обреченность, но все равно иду. Нагибаюсь, ползу, вижу свет, но дальше не двинуться. И назад не повернуть. Я задыхаюсь, потею, схожу с ума от страха и бессилия…