Пожрацкий приветствовал меня стихами:
Я усмехнулся, Танюха скривила рожу – она сочиняла хуже.
– Толерантный вы наш, – сострила Танюха. Как всегда, неудачно.
Я сел на стол:
– Не помешаю?
– Уже нет, – сказал Пожрацкий и плотоядно заржал.
– Где? Опять в туалете? – спросил я. – Какая пошлость.
– Ты белоручка, Бобби.
– Запомни, Пожрацкий: брезгливость – главный стопор на пути к преступлению.
– Как интересно! – закатила глаза Танюха.
– Обоснуй, – заинтересовался Пожрацкий.
– В школьные годы я ездил в археологические экспедиции. В Сибирь.
– Там, наверное, жутко холодно, – вставила Танюха. Как всегда, не к месту.
Пожрацкий снял ее с колен и брезгливо осмотрел. Поздно, думаю. Я продолжал:
– Летом в Сибири жара почище, чем в Крыму, а зимой археологи не работают. Во второй экспедиции, в Хакасии, мы жили в солдатских палатках. Огромные такие шатры, а внутри нары. Однажды в палатку заползла гадюка.
– Наверное, жутко страшно, – сказала Танюха.
– Закрой рот, – сказал Пожрацкий.
Все правильно: рот сделал свое дело, рот может уходить.
– Страшно не страшно, но приятного мало. Ветераны рассказали, что в прошлом году гадюка укусила девушку из Бельгии. «Скорая» приехала через две недели.
– Не может быть, – вклинилась Танюха.
– Все тоже удивились. Тому, что вообще приехала. Бельгийку не откачали.
– И что с ней стало? – спросила Танюха, дрожащим, как и положено поэтессе, голосом.
– Как что? Запаковали в гробик и отправили на историческую родину. В Сибири какие-то другие гадюки, ядовитей, чем у нас. В общем, история про бельгийку нас не развеселила. Мы деликатно стояли на улице и ждали, уползет гадюка или нет. Она не уползала. Надо было что-то делать. Мой приятель Олег поднял большой камень и опустил гадюке на голову.
– Прекрати, – завизжала Танюха.
– Рассказывай, – сказал Пожрацкий.
– Потом он взял гадюку за хвост и выкинул из палатки.
– Меня сейчас вырвет, – заявила Танюха.
– Ветераны сказали, что нельзя оставлять труп у палатки. Дескать, другие змеи будут мстить. Чушь, видимо, но мы испугались. Олег снова взял гадюку за хвост и унес в степь. Больше никто не здоровался с ним за руку. И разговаривали только по необходимости. Никому не было жалко гадюки. Никто не признавал за ней права на жизнь. Но никто, кроме Олега, не решился на убийство. Из брезгливости. И я не украду бутылку пива из магазина не потому, что честный, а потому, что западло. Нефтяную скважину я бы украл влегкую.
– Мне кажется, ты легко мог бы убить человека, – сказала Танюха, омерзительно растягивая гласные.
– Заигрываешь? Я не Гаврила, в туалете не готов, а дома меня ждет девушка.
Танюха вспыхнула:
– Я видела твою пассию. Уродина.
– Протестую, – сказал Пожрацкий, – она очаровательна.
Я задумался и сделал одно открытие. Абсолютно не важно, что человек говорит. Важно, кто говорит. Танюха назвала Настю уродиной – и я оскорбился. А Пожрацкий назвал ее очаровательной – я опять недоволен.
Если бы Пожрацкий назвал Настю уродиной – я был бы рад. Или, по крайней мере, спокоен. А если бы Танюха назвала ее очаровательной – я бы согласился, что Танюха не такая уж дура.
Когда мужик говорит тебе:
– Ну ты человек! Ведро можешь выкушать! – это признак глубочайшего уважения, которое проявляется в слове человек.
А когда девушка заявляет:
– Ты мне нравишься как человек, – большего оскорбления и выдумать невозможно.
Выходит, прав был проходимец Марр, развенчанный Сталиным в бессмертном труде «Марксизм и вопросы языкознания». Язык никакой не базис, а надстройка. Причем весьма относительная.
Неважно, что ты говоришь. И твоя сущность тоже не важна. Важно, кто ты есть в данный момент времени. Проще говоря, твоя экзистенция как аспект всякого сущего в отличие от другого его аспекта – сущности.
Короче, напиши я, что пора возрождать духовность, редактор эту ботву не напечатает. А если напечатает, то никто не прочитает. И уж точно никому не придет в голову это обсуждать. А если про духовность напишет Никита Михалков, интернет будет неделю стоять на ушах.