А если я, к примеру, опубликую роман про извращенцев и прославлюсь, я тоже смогу писать, что пора возрождать духовность. И интернет будет стоять на ушах. Сущность моя при этом не изменится. И слова останутся теми же.
Что-то подобное, помнится, излагал Нора Крам, когда базарил про постинформационное общество. Мулька, продвигающая инфу, – это и есть твоя экзистенция. Все это, конечно, ближе к Хайдеггеру, чем к Кьеркегору, но сути дела не меняет.
Вопрос в том, что выведенный мною закон релятивности слов применим к любой эпохе. В первобытном стаде я отреагировал бы на слова Танюхи и Пожрацкого о Насте точно так же, как и сегодня.
Но только на высшей стадии развития человечества – в постинформационном обществе – закон принял всеобъемлющие формы и пропитал собою все аспекты бытия. А значит, мои тексты одновременно за и против русского национализма – это высшее проявление саморазвития моего духа.
– Бобби, Бобби, – услышал я голос Пожрацкого, – что с тобой?
– Извините, задумался.
Я огляделся. В редакторском кресле сидел редактор. Пожрацкий и Танюха стояли по стойке смирно.
– Материалы про угрозу русского национализма имеют успех, – обратился ко мне редактор.
– Демшиза в восторге?
– В полном. Тебя собираются выдвинуть на премию Леонтия Брюховецкого.
– Кто это?
– Понятия не имею, – сказал редактор и бухнул безо всякого перехода: – Как ты относишься к геям?
– Он к ним не относится, – ступила Танюха, после чего ее наконец-то выпроводили.
– В принципе Танюха права, – сказал я. – Один раз напишешь про педиков, потом во всю жизнь не отмоешься. С чего, мол, заинтересовался… Нет дыма без огня…
– Это не имеет значения, – сказал редактор. – Это даже хорошо. Обозреватель-гей – это круто. Но я не хочу тебя насиловать.
– Насиловать обозревателя-гея – это не круто. Это статья. Причем не журнальная, а уголовная.
– Повторяю вопрос: как ты относишься к геям?
– Никак.
– Не имеет значения, – повторил редактор. – Тему геев отложим до лучших времен. Через неделю твои банановцы проводят с геями совместную акцию. В защиту тридцать первой статьи Конституции. Называется: «Нам – пикет, вам – минет».
– Креативно.
– А завтра у них митинг-шествие. К дому, где убили кавказца, о котором ты писал.
– Его еще не снесли?
– Кого?
– Дом.
– Пока не снесли, – сказал редактор. – Общественность протестует.
Я вспомнил активистку с зычным голосом и выругался про себя.
– Значит, митинг-шествие, – редактор посмотрел в пресс-релиз, на котором красовался супрематический банан. – Называется: «Марш против русского национализма и сноса дома». С тебя репортаж. Объем не ограничен.
– А гонорары?
Редактор ничего не ответил и уткнулся в монитор.
XIV
Я снова отправился в офис «БАНана».
Перкин ходил с распухшим ухом – журналисты без конца звонили на мобильник и требовали комментариев.
– Мы возмущены! – кричал Перкин. – Чем? А о чем вы спрашивали? Вот этим и возмущены. Нет сил терпеть подобный произвол.
Перкин был искренен. Перкин действительно возмущался. Полчаса назад он отправил своих орлов за бутылкой, а они все не возвращались. Сил, чтобы терпеть, больше не было.
Кругом царило оживление. Перкин издал приказ: во избежание провокаций по домам не расходиться, всем ночевать в офисе. Провиант закупить до одиннадцати вечера.
Взад-вперед бегали мальчики и девочки – рисовальщики плакатов. Первая ступень в процессе оппозиционной эволюции. Низший класс. Вроде спартанских илотов. Им запрещалось пить и спорить с полноправными гражданами. Права гражданства можно было приобрести двумя способами: попасть в ментовку или бухнуть с Перкиным. Второй способ считался надежней.
Незнакомый юноша в модных очках инструктировал смертников, которые бросались под колеса бульдозеров во время сноса памятников градостроительства и архитектуры.
– Ave Perkinus! – восклицали идущие на смерть перед акциями, ни одна из которых пока не привела даже к легким травмам. – Moritori te salutant!
– Адью, – отвечал Pernicus. – А ля гер ком а ля гер.
На подоконнике курил «Беломор» зиц-председатель Мозжечок. Борис Аристидович Мозжечок числился организатором всех акций. Он и отсиживал положенные пятнадцать суток. Из нагрудного кармана Мозжечка торчала зубная щетка. Он сидел при Горбачеве-Освободителе и Андропове-Поработителе. При перестройке и демократии, при олигархии и авторитаризме. Временами он ездил посидеть в Белоруссию и Казахстан. Мозжечок потерял передние зубы и сохранил веру в человечество. Я его уважал.