– Зачем?
– Кто-то позвонил и сказал, что офис заминирован. Искали взрывчатку.
– Нашли?
– Нашли, – сказал Марат. – Бутылку коньяка. В кабинете Перкина. Под шкаф закатилась.
– Полная?
– Полная? – переспросил Марат. – В кабинете Перкина? Думай, что говоришь. Пустая, конечно. Какой уж тут референдум!
– Я вообще против этих идиотских референдумов.
Марат посмотрел на меня с ужасом. Он гадал, что со мной – рехнулся или выпил лишку.
– Дайте народу волеизъявляться, что он решит в первую очередь? Выселит «черных».
– Давно пора, – согласился Марат, вытирая стол план-графиком марша против русского национализма.
– Введет смертную казнь. Раскулачит олигархов. Главный стопор в этой стране – народ. А вы боретесь с властью – глупо и бессмысленно.
– А как же демократия? – с надеждой спросил Марат.
– Я не демократ. Маленько либерал, не отрицаю. Но либерал в нашей стране не может быть демократом. Либерал борется за свободу, а демократ – за власть народа, которая и есть главная угроза свободе. А нынешняя власть – всего лишь флюгер, который улавливает желание своих подданных, чтобы они – не дай бог – не додумались стать гражданами.
– Хорош пургу нести, – сказал подошедший Перкин. – Лучше дернем по-человечески.
И то правда. Чего-то я разболтался. Самому стыдно.
Перкин произносил тосты, в перерывах отвечая на телефонные звонки. Я подумал, что у него слишком хорошо подвешен язык. Все-таки человек должен иногда запинаться. Иначе возникает ощущение, что он читает по незримой бумажке давно составленную и завизированную речь.
– Чего боится власть? – вопрошал Перкин и сам же отвечал на остро поставленный вопрос: – Правды. Нас преследуют, потому что боятся.
– Еще как боятся! – донеслось со всех сторон.
Я усмехнулся. Вторая секретарша – Катенька – спросила, почему я улыбаюсь.
– Фальшивит, – говорю, – ваш фюрер. На каждой ноте.
– Кто? – взвизгнула Катенька. – Владлен Макарович? Это вы фальшивите. И выделываетесь. Вы просто озлобленный неудачник, – Катенька слегка испугалась. – Извините, но мне кажется, вы циник.
– Я не циник.
– У вас нет принципов, – не унималась Катенька.
– Его принцип не иметь никаких принципов, – сказал Марат.
– Неправда, – говорю, – убеждений у меня действительно нет, а принципы есть.
– Какие же? – спросила Катенька с непонятной издевкой.
– Я не курю натощак. Не беру в долг больше пятихатки. Не бухаю больше двух недель подряд.
– За такие принципы и жизнь отдать не жалко.
Катеньке казалось, что она язвит и жалит. Я подумал, что жизнь отдавать в принципе жалко. За любые принципы. По крайней мере сегодня.
– Мы сохранили в себе главное, – вещал Перкин, – порядочность.
Я вышел в коридор.
Закурил. Вслед за мной вышел Марат:
– Ты обиделся?
– Я не обиделся, я боялся обидеть.
Заиграл Кинчев. Банановцы разного пола и возраста загорланили в полный голос. Им казалось, что в городе старый порядок. Они находили, что время менять имена.
Пьянка близилась к высшей точке, за которой неизбежно наступает упадок и блевотина. Илоты принесли на утверждение свеженамалеванный плакат. На него пролили водку. Потом плеснули томатного сока – вроде как пятна крови.
Я заметил, что безпредел, который срочно требовалось остановить, пишется через с. Илотов обложили матом и отправили переделывать.
– Ничего не поделаешь, – сказал Боря Мозжечок. – Согласно второму закону термодинамики, в замкнутых пространствах энтропия будет возрастать.
– Что это значит? – спросили Мозжечка.
– Хуй знает. Но в штабе у нас бардак.
Я нашел свободное кресло и заснул.
Наутро похмельная толпа повлеклась в путь.
Редкие прохожие шарахались в стороны. Возможно, их смущал загадочный транспарант «Руки прочь от сноса дома!». Ответственность за сомнительный слоган Перкин взял на себя, и по этому поводу мы с ним опохмелились остатками. Я чувствовал себя неплохо. Вот что значит пить в идеологически подкованной компании.
На подходе вспомнили про национализм. Обозвали Марата чуркой и принялись распределять ораторов. Решили почтить память убитого в историческом доме кавказца.
– Как звали покойного? – поинтересовался Перкин.
– Ашот или Армен. Черт знает.
– Ашот его звали, – встрял я.
– Тогда ты и выступай.
Отчего бы и не выступить.
Я начал издалека. С модной в те дни темы «Охта-центра». Продекламировал стихи собственного сочинения: