Мои Я не спорили друг с другом. Как старые приятели, один из которых болеет за «Спартак», а другой за «Динамо», мои Я знали, что им никогда не договориться, вяло обменивались репликами, после чего каждый шел своею дорогой.
Сегодня мне позвонили с телевидения. Трубку взяла Настя.
– Он придет, – сказала она.
Ее раздражало мое затворничество. С радиоотказами Настя еще могла примириться, считая радио пещерной формой коммуникации, но отказ от телеэфира в ее глазах выглядел кощунством. Она находила, что слава легко конвертируется в деньги. Я находил, что она напрасно пытается казаться хуже, чем есть, поскольку хотелось бы хуже, да некуда. Мы поругались.
Снова зазвонил мобильник.
– Борис Сарпинский? – спросил женский голос. – Вы не поверите, с каким трудом я достала ваш номер.
Я поверил.
– Вас беспокоят с телевидения.
Меня пригласили в программу «Схватка за жизнь». То есть не меня, а Сарпинского, которому предстояло схватиться со мной. Мое участие уже было анонсировано Настей. Я продолжал злиться, поэтому Сарпинский согласился.
Зазвонил мобильник. Тот же женский голос попросил меня – первого меня – подтвердить участие. Я подтвердил. Редакторша поблагодарила и обещала интересный эфир. В этом я не сомневался.
Я подумал, что редакторша не полная дура, а тотальная. Она могла не понять, что разговаривала с одним и тем же человеком, но не понять, что звонила по одному номеру, – это уже слишком. Даже для меня.
– Откуда у них номер Сарпинского? – задал я риторический вопрос. Потом присмотрелся к Насте. Потом присмотрелся внимательнее.
– У них не может быть номера Сарпинского, – сказала Настя, – потому что Сарпинского не существует.
– Назавтра к пяти часам Сарпинский приглашен в эфир. Это значит, что в пять часов он материализуется. Его материализация означает мою аннигиляцию. Хоть это ты понимаешь?
– Я не хочу, чтобы ты аннигилировался, – ответила Настя.
– Две мои ипостаси не могут сосуществовать в одном эфире. В жизни – могут, поскольку жизнь – всего лишь иллюзия, а эфир – единственная объективная реальность.
Из меня выпирало еще какое-то Я. Старое и потасканное, которое когда-то обучалось в аспирантуре и сдавало кандидатские минимумы по философии. По моим ощущениям, то Я давно завершило свой жизненный цикл и, отступив под напором варварских, но более актуальных Я, впало в ничтожество и гомеостаз.
– Достал, – сказала Настя.
– Короче говоря, я не могу в эфире спорить сам с собой.
– Ты всегда споришь сам с собой.
– Но при этом меня не представляют телезрителям как двух разных людей. Мое сознание может расширяться и дробиться до бесконечности, но телесная оболочка, являясь формой грубой материи, не способна на подобные метаморфозы.
– Надень антифашистскую «пидорку», – посоветовала Настя. – Сарпинский будет выступать с открытым ебалом…
– Забралом, – поправил я.
– Хорошо. С открытым забралом, а ты – в «пидорке». Пока камера крутится туда-сюда, будешь снимать и надевать шапку.
– Я выкинул ее в мусоропровод.
– Тебе выдадут новую. Неужели у них на телевидении «пидорок» нет?
– Пидоров, – говорю, – хватает, а насчет «пидорок» не уверен.
Вдруг меня осенило:
– Сарпинским будешь ты.
– Нет, – сказала Настя. Подумала и добавила: – Да.
И ушла в парикмахерскую. А я – к Ахмету.
Через час от меня можно было прикуривать. Все кафе уже знало, что завтра по ящику я буду трындеть о национальной гордости великороссов.
Мужчина с козлиной бородкой заметил, что национальная гордость есть не только у великороссов. Какой-то Маджид рассказал мне, что им в нас не нравится. Маджиду не нравилось, что наши мужчины всегда бухие, а женщины легкодоступны.
Я вспомнил Настю и сказал, что, приходя в гости, непозволительно ругать хозяев. Что таким гостям надо морды арбузом разбивать.
Маджид не уловил цитату из хрестоматийного рассказа Зощенко «Стакан» и спросил, что я имею против арбузов. Мужчина с козлиной бородкой и неопределенной национальной гордостью заметил, что дело не в арбузах, а в тех, кто их продает.
Маджид спросил, что козлиная бородка имеет против торговцев арбузами. Бородка пояснила, что торговцы арбузами впрыскивают в товар мочу, чтобы придать ему красный цвет и сладкий вкус.
Я заказал бородке триста граммов. Он потребовал куриных крылышек. Я послал его на хуй.