Маджид спросил, почему я считаю его гостем. Я предложил выйти поговорить на улицу. Подошел Ахмет и скромно заметил, что гость в его заведении, пожалуй, все-таки я. Мы выпили за дружбу народов.
Обычно в таком состоянии я ловлю машину до подъезда. Но бабье лето, наложенное на мужицкую дозу пойла «Арарат», окончательно вскружило мне голову. Я решил прогуляться.
Иду. Курю.
Вдруг на пути встает человек довольно отвратного и потасканного вида. Стоит и смотрит. Потом сплевывает через зуб и спрашивает:
– Ну че? Долго еще ждать?
– Тебе чего? – говорю.
– Сигарету-то дай, крыса, – как-то даже не сказала, а проскрипела странная личность.
Человек, который назвал меня крысой, едва доставал мне до плеча. И нетвердо стоял на ногах. Я отпихнул его и пошел дальше.
Сзади на меня обрушился удар. Я рухнул подбородком о поребрик. О бордюр, как говорят москвичи. Погрыз зубами асфальт, как говорили мои знакомые купчинские гопники.
Не помню, сколько я пролежал, пока не перевернулся на спину. С подбородка на грудь стекала кровь. Язык во рту не находил себе места, всюду натыкаясь на осколки зубов. Надо мной стояли четыре придурка. Как я не заметил, что их четверо? За кустами, что ли, прятались? Как гаишники?
– Откуда ты взялся, клоп ничтожный? – заскрипела странная личность. – Кто ты такой, чтобы меня отпихивать? Еще раз спрашиваю: откуда ты? из-под каких обоев?
Я стряхнул очки. Правый глаз смотрел куда-то вверх, а последнее, что увидел левый, был с быстротой молнии приближающийся ботинок.
II
При виде меня Настя засмеялась.
– Нишево смешово, – сказал я.
Отсмеявшись, Настя окружила меня заботами, ежесекундно тревожа расквашенную физиономию. Я выл.
– Мужики совершенно не умеют терпеть боль, – укоризненно сказала Настя и врубила немецких гопников из группы Rammstein.
– Ты думаешь, мне от эшово лехше? – спросил я, переорав брутального красавца Тиля Линдеманна.
– Так, по крайней мере, тебя не слышно.
Через пятнадцать минут Настя исчерпала свои медицинские познания и заявила, что нужно ехать в «травму».
Полчаса мы ловили машину. Ни одна сука не соглашалась везти человека с разбитым лицом. Если бы мне оторвало ногу, они бы, наверное, пристрелили меня на месте.
Пришлось идти пешком. Дальше регистратуры нас не пустили – я забыл страховой полис.
– А как же клятва Гиппократа? – спросил я. У меня вышло Шепократа.
Регистраторша швырнула паспорт в мою окровавленную грудь и сказала:
– Следующий.
Появился молодой врач и доходчиво разъяснил спорную ситуацию с Гиппократом:
– Клятва Гиппократа, – сказал врач, – гласит: «Не навреди». Вам, молодой человек, пока что никто не вредит. И не навредит, если вы сию же секунду съебетесь отсюда.
– Полис есть у меня, – сказала Настя.
– Да, но еба… – врач осекся, вспомнив о гуманном и интеллигентском происхождении своей профессии, – но лицо-то, к сожалению, расквасили не вам.
Настя поехала домой за полисом. Я оказался в подвешенном, промежуточном, иначе говоря, маргинальном состоянии. Настя не взяла меня с собой, поскольку я являлся препятствием в ловле машины. Из травмпункта меня выдворили, поскольку с подбородка капала кровь и пачкала линолеум, что было совершенно непозволительно человеку без полиса обязательного медицинского страхования.
Настя позвонила и сказала, что в моем бардаке она не может отыскать эту чертову бумажку. Объяснить, где надо искать, хотя бы приблизительно, я не смог. Под подозрение попадала вся жилплощадь, включая сортир и антресоли.
Я потребовал, чтобы меня отвезли домой на скорой. Меня послали. Я согласился на неотложку. Их ответы не баловали разнообразием.
Я вернулся домой пешком. Довольно быстро нашел полис в коробке из-под тостера. Хаос гораздо удобнее порядка, надо только уметь им управлять.
Настя вызвала такси. Чтобы не смущать водителя, перевязала мне голову мохеровым шарфом. Я подошел к зеркалу. На меня смотрел воин Великой армии Наполеона, отступающий от Смоленска к Березине.
– Почему так долго? – спросил молодой врач-матерщинник, когда я, наконец, переступил порог кабинета, в котором оказывали первую медицинскую помощь. – Где вас черти носили? Самолечением занимались?
– Бжляджь, – ответил я с заметным польским выговором.
– Вам крупно повезло, что попали ко мне, – сказал врач.
– Ошень, – ответил я.
– Заткнись, – сказал врач и вонзил деревянную лопатку в расщелину на подбородке.
Потом специальным устройством, похожим на степлер, наложил четыре шва. Отошел и оглядел меня со всех сторон с видом художника, который закончил шедевр и кусает локти при мысли, что этот шедевр не принесет ему ни денег, ни славы.