– Еще бы полчаса проканителил, и было бы уже не зашить. Осталась бы у тебя пизда на подбородке, – сказал доктор и весело засмеялся.
Я попытался его ударить.
– Вали отсюда, – сказал врач.
– А жубы? – спросил я.
– Жубы, – передразнил врач, – жубы – это к стоматологу.
Выдал флакончик с жидкостью «Хлоргексидина биглюконат» и выставил вон.
Вернувшись домой, мы достали стратегические запасы Red Label.
– Кто это тебя так? – спросила Настя.
Боже, как я ее люблю. Кто любит, тот любим.
Да будет так. Зачти мне, Господи, это состояние во взаимных лаверах. Оно одно стоит восемнадцати тысяч семисот двух взаимных френдов в моем живом журнале. И всех добрых дел, совершенных мною, коих я насчитал четырнадцать, и, надо сказать, без единой взаимности.
Любая девушка – любая без исключения – первым делом спросила бы меня:
– Кто это тебя так?
И спрашивали, и плевали в мою пока еще бессмертную душу. Как будто это и есть самое главное – выяснить, кто именно раскроил мне лицо. Как будто оно от этого заживет или, назвав имена обидчиков, я навлеку на них пожизненное проклятье.
Настя курит гашиш и обращается ко мне мудак, когда сердится, и мудачок, когда хочет быть ласковой. Она почти всегда обращается ко мне мудак, потому что почти всегда сердится. Но она – единственная.
Единственная, которая сначала позаботилась обо мне, а потом удовлетворила праздное любопытство. Проблемы моего бытия оказались для нее важнее прихотей собственного сознания. Экзистенциализм – это гуманизм, как справедливо заметил французский коллега Жан-Поль Сартр. Но, отфигачь Сартра парижские клошары, Симона де Бовуар первым делом спросила бы своего косоглазого партнера:
– Кто это тебя так?
Поэтому я всегда предпочту Настю Симоне де Бовуар с ее Гонкуровской премией и романом «Мандарины».
– Я шебя люблю, – сказал я Насте и объяснил, что в моих несчастьях виновата обычная гопота.
– Может, их наняли?
– Кто? – удивился я.
– Нацики. Или антифа.
Я сказал, что гопников невозможно нанять. Настя сказала, что нанять можно кого угодно. Нанимают же меня все кому не лень. Я обиделся и заметил, что меня нанимают не все, а только те, кто хорошо платит. И вообще – это веяния последнего времени. Раньше гопника нельзя было ни нанять, ни использовать. Настя не поверила. Я рассказал ей о своем гопницком детстве.
Поначалу моя речь состояла почти сплошь из шипящих и свистящих, но к концу рассказа их количество не превышало среднестатистического показателя по таким западнославянским языкам, как польский и чешский.
Поступившись фонетической достоверностью, передам рассказ в том виде, в котором его впоследствии напечатал модный глянцевый журнал «БыдлоS» и перепостили сотни мальчиков и девочек, в сознании которых советский гопник был младшим современником Астерикса, Обеликса и Добрыни Никитича. Может, когда-нибудь я напишу о гопниках книжку. Пока ограничимся статьей.
ГОПNick'и
(Прим. За идиотское название, данное моему тексту обдолбанным редактором журнала «БыдлоS», я не несу ни малейшей ответственности.)
Впервые за 20 лет стало страшно гулять по Купчину ночью. То же самое прошлым летом я почувствовал на даче. В моих краях завелись гопники. Я был уверен, что они исчезли как класс. Как крысы после дератизации. Как льготы после монетизации.
«Ладно, – думаю, – наверное, это мне так не везет».
Нет. Оказалось, гопники расплодились по всей стране. В городе Миассе они напали на участников рок-фестиваля «Торнадо». СМИ бьют тревогу. Одна уважаемая газета написала, что «побоище в Миассе – это яркий пример покупки и эффективного использования ресурса гопников».
Я – старый купчинский гопник. И я протестую. Это другие гопники. Тех – старых, настоящих, восьмидесятников – невозможно было купить. И тем более – эффективно использовать.
Гопник ленив.
Купчинские гопники были на редкость ленивыми. Драки двор на двор случались не чаще, чем раз в год. Все остальное время мы сидели на скамейках у парадных и обсуждали, что неплохо было бы с кем-нибудь помахаться. Изредка, от скуки, мы кричали проходящим школьникам:
– Слышь, двадцать копеек есть?
– Нет.