Я улыбнулся.
IV
– Когда мы снова пойдем на телевидение? – спросила Настя.
– Когда позовут.
Настю позвали через два дня. Через день снова позвали. И уже не останавливались.
Меня, разумеется, игнорировали. Я все понимаю. Настя – это Сарпинский. А Сарпинский – персонаж отрицательный. Подонок, каких мало. А я зануда, вещающий прописные истины про толерантность. Таких в одном «БАНане» десятки, если не сотни. Конкуренции с Сарпинским мне не выдержать.
Стаи мальчиков и девочек на моих глазах приходили в журналистику и добивались успеха. Обгоняли меня, как стоячего. Но все-таки обидно, когда тебя обходит на вираже один из твоих псевдонимов.
– Обижаешься, что не приглашают? – спросила Настя. – Я могу замолвить за тебя словечко.
Мне захотелось ее ударить. Я сдержался. После чего молчал два дня.
Я думал, без моих указаний она провалится. Без моих указаний получалось гораздо лучше.
Настя отбросила сантименты. Общалась со свойственной звездам развязностью:
– Нужно написать парочку текстов. В качестве фона к следующей передаче.
А потом Настя заявила:
– Лена говорит, что ты пишешь слабо. Может, стоит подключить других авторов?
– Кто такая Лена?
– Редакторша с телевидения. Ты ее знаешь.
Я сказал Насте, чтобы она собирала вещи и выметалась. Она собрала вещи и ушла.
В одной серьезной медико-психологической книге я читал интересные вещи. Женщины впадают в депрессию гораздо чаще мужчин. Потому что они любят пережевывать свои мысли. А мужчины более склонны к действию. Поэтому они гораздо чаще попадают в тюрьму.
Я не склонен к действию. И постоянно пережевываю мысли. И столь же постоянно впадаю в депрессию. Выходит, я женщина. По крайней мере человек с ярко выраженным женским началом. Гораздо более ярким, чем у Насти. Мне кажется, это повод впасть в депрессию.
Впрочем, тюрьма мне тоже светит. Небольшое, но утешение.
Через час позвонила Наташа и позвала меня в передачу. Я отказался и повесил трубку. Наташа перезвонила. Пришлось идти.
Она встретила меня на входе. Лично. Хотя обычно встречают специально обученные девочки на побегушках. Что-то случилось.
– Извини, – сказала Наташа.
– За что?
– За Настю. За твоего гребаного Сарпинского.
– Это вы его раскрутили, – заметил я. – В моих руках он был управляемым.
– Теперь неважно, кто виноват.
– В чем виноват?
– Вчера убили шестнадцать армян. Во главе с каким-то Саркисом.
Я вспомнил Саркиса. Может, не тот? Впрочем, к чему обольщаться? Я тут ни при чем – это главное.
– Никаких сарпинских у нас больше не будет, – говорила Наташа. – Мы и так с ним подставились по полной программе. Думали, рейтинг, а получилось…
Я не слушал. Думал, чего бы такого сказать позаковыристее. В эфире.
Я рассчитывал на сегодняшний эфир. Я должен быть в ударе. Первый раз в жизни буду говорить искренне. Гнев, прорвав плотину безразличия, польется из моей души бурным потоком.
В эфире я был – как всегда.
Потом мы сидели с Наташей и пили кофе. Вернее, она пила кофе, а я, разумеется, коньяк.
– Ты меня удивил, – сказала Наташа.
Я поинтересовался, чем именно.
– Мне не удалось тебя расшевелить.
– Я плохо говорил?
– Ты говорил нормально, – Наташе хотела еще что-то добавить, но не решалась.
– Продолжай, – говорю, – не стесняйся.
– В тебе не было ничего человеческого. Ни сочувствия, ни возмущения.
– Почему я должен кому-то сочувствовать? А тем более возмущаться?
Наташа заказала сто граммов мартини. Почему-то они все уверены, что вермут – благородный напиток. Нет, не все. Настя не пьет мартини.
– Может быть, ты и прав, – сказала Наташа. – Ты же не знал убитых.
– Я их знал.
– Кого?
– Этих армян. И Саркиса.
Я долго и прямо смотрел Наташе в глаза. Потом улыбнулся. От умной и находчивой Нэлли Прозоровской не осталось и следа. Передо мной сидела растерянная провинциалка Наташа Павлюк. Еще и мартини этот идиотский…
– Ты шутишь?
– Обычно я шучу остроумнее.
Наташа молчала. Не знала, что спросить. За такую паузу в эфире ее выгнали бы с работы.
– Откуда ты их знал?
– Саркис хотел меня замочить.
– За что?
Я промолчал.
– Но ты… – Наташа запнулась.
– Я не имею к этой истории ни малейшего отношения.
– Ты уверен?
Черт бы побрал этих умных женщин. Я понял, что она имела в виду. Конечно, имею. Я имею к этой истории самое непосредственное отношение. Это я придумал мудака Сарпинского. И еще кучу мудаков. Я имею отношение ко всему, что у нас происходит.