Моя ладошка утонула в его лапище.
– Хорошую бузу вы с девкой затерли.
Я вопросительно поднял брови.
– Ты меня дураком считаешь? – спросил Мясник.
– Нет, – ответил я. Настолько поспешно, что никаких сомнений не оставалось: именно дураком я его и считаю.
– Мы давно просекли, что ты наш.
Мясник уселся за стол и брезгливо покосился на коньяк.
– Кстати, наши считают, что тебе нужно меньше пить.
Где-то я уже это слышал. Впрочем, неважно.
– Кто это ваши?
– «Русский вызов». Слыхал про такой?
– Нет. Похоже на службу такси.
Глаза Мясника налились кровью. В голове заскрипело. Видимо, я обнаглел раньше времени.
Из мясничьей глотки полилось какое-то харканье. Вскоре я догадался, что он смеется.
– Больше так не шути.
Я пообещал, что не буду.
– Мы знаем, что вы с девкой хача завалили.
Я поморщился. И от «хача», и от того, что знают.
– И за арами мы следили.
– Это вы их? – Я сделал неопределенный жест рукой.
– Что? – искренне удивился Мясник.
– Ничего, – сказал я, опять слишком поспешно.
– Их что? – На этот раз пришла очередь Мясника неопределенно жестикулировать.
– Типа того.
– А я и не знал.
Мясник хлебнул коньяка из бутылки. Он напоминал мне Гургена.
– Короче, – сказал Мясник и надолго замолчал.
Я решил его подтолкнуть:
– Ну.
– Тебе нужны деньги. Поэтому ты пишешь фуфло в честь хачей. Но в душе ты наш. Пора делать выбор. Пошли.
– Куда? – спросил я.
Вопрос был явно лишним. Я и так понимал: в «Русский вызов». Еще я понимал, что зря принял его за идиота. В принципе, про деньги он сформулировал верно. Про душу, конечно, нет. Хотя кто же в ней разберется?
На свежем воздухе Мясник начал говорить и оказался занятным рассказчиком. Он знал около сотни синонимов к слову мигрант, половину из которых сложно было уложить в прокрустово ложе пресловутой 282-й статьи.
В детстве его выгнали из музыкальной школы – «сам знаешь почему». Я не знал, но догадывался. Потом какие-то кавказцы выгнали с работы его младшего брата, который в итоге сторчался и умер. Правда, как следовало из рассказа Мясника, сторчался он задолго до изгнания с работы, а кавказцев звали Витя и Коля.
Но, по собственному признанию, в мозгу Мясника переклинило. Он прочитал «Майн кампф» и какую-то «Исповедь росса», после чего немедленно создал братство «Славянское руно».
– Почему руно?
– Не знаю. Нора Крам посоветовал.
Мне казалось, я давно – вернее недавно – потерял способность удивляться. Но ноги сами собой остановились, а голова повернулась в сторону Мясника.
– Нора?
– Ты его знаешь.
Я не понял интонации – полувопросительная-полуутвердительная.
– «Славянское руно» не зарегистрировали, – продолжал Мясник. – Сказали, что руно – экстремизм. Руно разжигает.
– Это, – говорю, – правда. Руно разжигало в аргонавтах невероятные страсти.
– Потом расскажешь, – нетерпеливо перебил Мясник. – Мы подали жалобу в Страсбургский суд. Европейские эксперты говорят, что дело выгорит.
– Что за эксперты?
– Лоран Блан из Сорбонны, Лесли Фердинанд из Оксфорда и профессор Донадони из Болонского университета.
– Сомнительные, – говорю, – эксперты. Уж не Нора ли присоветовал?
– Он самый, – Мясник хмыкнул по-шариковски. – Пока суд да дело, назвались «Русским вызовом». Как только дело в Страсбурге выгорит, снова станем руном.
Мы подошли к высотке. Бывшее рабочее общежитие.
– Здесь у нас штаб-квартира, – сообщил Мясник.
– Прямо здесь?
Я имел право на удивление. Все рабочие общежития давным-давно заселены теми, против кого направлено идеологическое острие всевозможных славянских братств и дружин.
– Прямо здесь, – подтвердил Мясник. – В логове врага.
У входа в подвал стоял часовой. Мне вспомнился рассказ про мальчика, которого другие дети, играя в войнушку, оставили часовым и забыли. И он стоял на часах, пока не умер с голоду.
Или нет? Нет. Пока какой-то офицер не освободил его от данного слова.
– Бабай, – сказал часовой, которому, судя по раскормленной физиономии, голодная смерть не грозила.
Я подумал, что бабай – недостаточно солидный пароль для столь солидной организации. Мясник и часовой уставились на меня и молчали.
Я развел руками:
– Я не знаю отзыва.
– Какого отзыва?
– На пароль.
– Какой пароль?
– Ну бабай.
– Бабай – это я, – сказал часовой. – Кликуха такая.
– Не кликуха, а партийный псевдоним, – поправил Мясник.