Я представился.
Штаб-квартира располагалась в довольно большом зале с тремя тренажерами. Она показалась мне если не голливудской, то все же какой-то киношной.
На стене висело громадное полотнище с изображением Перуна. О том, что изображен именно Перун, я догадался по надписи «Перунъ». Сам грозный славянский бог походил скорее на Нептуна, имел длинную, как у Черномора, бороду, трезубец, а лицом поразительно напоминал Мясника.
На противоположной стене висела стилизованная свастика, на четырех концах которой сидели второстепенные славянские божества – Ярило, Велес, Даждьбог и загадочный Поелика. Напротив входа красовался плакат: «Перун + Адольф = Славянское руно». Видимо, плакат терпеливо дожидался решения Страсбургского суда.
Из-под штанг вылезли соратники Мясника, оказавшиеся Дучей и Компотом. Этих я вспомнил – видел во время стрелки с армянами. Вскоре, покинув пост, к нам присоединился Бабай. Мы прошли в раздевалку и уселись за стол, на котором стоял электрический самовар, накрытый кирзовым сапогом.
– Это теперь наш идеолог, – представил меня Мясник.
– За знакомство, – улыбнулся Компот и достал маленькую.
Мясник метнул в него гневный взгляд, каким бог Перун некогда метал гром и молнии в наших провинившихся предков.
– Ты чего? – забормотал Компот. – Я специально для гостя.
Гость, разумеется, не отказался.
Мясник с товарищами затянули, как они выразились, молитву-программу.
– Это еще что за фигня? – строго спросил я. Водка, надо сказать, врезалась в мозг моментально.
Говорят, начальственный тон безотказно действует на представителей восточных народов. Значит, скины определенно срослись со своими врагами. Мясник как-то обмяк и жалобно посмотрел на меня, будто хотел сказать: «Не надо бы так при подчиненных». Вслух же сообщил, что программа-молитва составлена на церковно-славянском. И в нее могли вкрасться отдельные неправильные идеи, поскольку смысла ее он не понимает.
– Это неудивительно, – сказал я и для пущей важности встал. – Потому что смысла в ней нет.
– Да ты че! – воскликнул Дуча.
– Это просто тарабарщина. Я изучал древнерусский в университете и могу судить.
– Да ты че! – воскликнул Дуча.
– Я уже догадываюсь, кто составил молитву-программу, – я повернулся к Мяснику. – Правильно?
– Ну да, он. Нора.
Мясник покраснел. Я не верил своим глазам. Впрочем, интересы дела не позволяли щадить чьи-либо чувства.
– Ваш Нора – шарлатан и прохвост.
– Да ты че! – воскликнул Дуча. В отличие от своего итальянского прототипа, он не блистал красноречием.
– Программу-молитву я перепишу. В ближайшее время. А теперь слушайте.
Я припомнил чеченского писателя Германа Садулаева и закатил программную речь:
– Ответьте мне, господа, кто приезжает к нам?
– Хачи! – воскликнул Дуча.
– Предположим. Но кто они?
– Хачи! – воскликнул Дуча.
– Заткнись, – сказал я. – Восточные народы консервативны по природе. Они чтут родовые связи, сорваться с места для них – дело исключительное, почти небывалое.
– Оно и видно! – закричал Дуча.
– Не перебивай! – рявкнул Мясник.
– Любой этнолог, – заявил я, – подтвердит вам справедливость моих слов. Хотя бы основоположник дуалистической концепции этноса Юлиан Владимирович Бромлей.
Бромлей не произвел на слушателей впечатления. Чего я, правда, сунулся с этим Бромлеем?
– Отставить Бромлея, – с чего-то меня потянуло на военную фразеологию. Хотя понятно, с чего. С водки, конечно. – Правильность моей теории мог бы подтвердить Лев Николаевич Гумилев.
Аудитория выразила одобрение энергичными кивками. Несмотря на подозрительное имя Лев, великий пассионарий пользовался авторитетом.
– Так вот. Представитель восточного этноса может сорваться с насиженного места и приехать сюда только в одном случае. Если он был исторгнут своим сообществом. Нарушил правила, традиции, устоявшиеся нормы поведения. Именно эти люди и приезжают сюда. Не лучшие, но худшие.
Я почувствовал, что запас мыслей и эмоциональный заряд, основанный на жалких 250 граммах, заканчиваются, и поспешил закруглиться:
– Непрошеным гостям мы объявляем беспощадную войну, товарищи!
Слушатели вяло поаплодировали.
– Чет я не понял, – сказал Дуча.
– Да, как-то уж слишком умеренно, – подтвердил Мясник.
– Нужно посвящение, – уверенно заявил Компот.
Я согласился. Еще чуть-чуть не мешало бы.
Я ошибся. Ритуал посвящения не предполагал выпивки. На меня нацепили простыню с прорезью, нахлобучили на голову поварской колпак и молча поводили по груди трезубцем, который стоял в углу вместе со шваброй. Аргонавты определенно путали Перуна с Нептуном. Молчание, как я догадался, объяснялось тем, что Мясник постеснялся твердить галиматью на ложноцерковно-славянском от Норы Крам.