– Бригада? – задумался я. – Отдает сериалом.
– Очень хорошо, – сказал Жженый. – Легче будет привлекать молодежь. Свободны. Оба.
Мы спустились на улицу и сели в машину.
– Нужно обсудить эту бодягу, – сказал Громбов.
– Бодягу?
– А вам идея понравилась?
В его голосе ясно слышались человеческие интонации. Я предложил перейти на «ты». Громбов согласился.
– Может, – говорю, – закрепим сотрудничество? Грамм по сто пятьдесят.
– Можно, – сказал Громбов.
Я хотел удивиться, но не удивился.
VI
У двери сидела Настя. Вернее, лежала на двух сумках и читала книжку. Посмотрела на меня и продолжила чтение.
Я открыл дверь.
– Проходи, коли пришла.
Настя дочитала до конца страницы и вошла. Я занес сумки.
Настя схватила меня за куртку и рывком прижала к себе.
Я отстранился:
– От тебя пахнет мужиками.
– Не ври, у тебя хронический насморк.
– От тебя метафизически пахнет мужиками.
– Дурак, – сказала Настя и впилась в мою истосковавшуюся плоть.
Было хорошо. Я заметил, что левая грудь у нее чуть меньше, чем правая.
Потом я, как всегда, курил. Рассказать нужно было так много, что мысли спутались, и я в двух словах обрисовал случившееся. Она почти не слушала, рассеянно скользя взглядом то по полу, то по потолку и стенам.
– Хватит заниматься ерундой, – отрезала Настя.
– Я бы рад.
– На завтра тебе назначена аудиенция у Астандила Саломоновича Шрухта. – Она так и сказала: аудиенция.
– Шрухт – это покровитель Норы Крам?
– Шрухт – это большой человек, – загадочно произнесла Настя. – Давай спать.
Наутро я помылся, надел относительно чистый свитер и поехал к большому человеку Астандилу Саломоновичу Шрухту.
Поймал машину. Шофер беспрерывно трындел о политике. Поливал партию власти. Я долго крепился и молчал. Потом не выдержал:
– Ладно, – говорю, – все равно голосовать не за кого.
Ему только этого и надо.
– Как же, – кричит, – не за кого? За коммунистов.
Я усмехнулся.
Тут мы встали в пробку, и шофер смог полностью сконцентрироваться на агитации.
– Отлично, – говорит, – раньше жили.
– Хреново, – говорю, – жили. Я не такой молодой, чтобы мне впаривать.
Шофер стал докапываться, что именно в советской жизни меня не устраивало. Не объяснять же, думаю, про свободу. Я еще не окончательно спятил.
– Копченой, – говорю, – колбасы не было. И шпротов.
– Как это не было?
– Так, – говорю, – не было.
– А знаешь, почему не делали колбасу? Чтобы вызвать у людей раздражение и все развалить к херам собачьим.
– Мудро, – говорю.
– Зато Ленобласть снабжала весь город овощами – картошкой, морковкой…
– Помню, – говорю, – эту картошку. Час сидишь и всякие глазки выковыриваешь.
– А сейчас картошка лучше?
– Сейчас лучше.
– Сейчас точно такая же.
– Давайте, – говорю, – закончим этот занимательный спор.
Шофер не унимался:
– А посмотри на нынешнее образование, – и вместо образования посмотрел на меня. – Ты-то небось нигде не учился.
– Что вы, – говорю, – я закончил ПТУ. На автослесаря.
Здесь произошло неожиданное.
– Слушай, – сказал шофер, – у меня что-то с ротором.
– Менять, – говорю, – надо.
– Думаешь?
– Без вопросов.
К счастью, мы приехали.
И все равно, что бы он ни говорил, картошка в советские времена была дерьмовая.
Я вышел из машины у какой-то промзоны, где на один адрес – десять гектаров и миллион построек. Искать можно полгода. Время поджимало, а я, несмотря на все свое раздолбайство, человек пунктуальный. Сам удивляюсь.
Я обошел шлагбаум, покричал людей. Никого. Только собаки заливались истошным лаем.
Странное место для резиденции, в которой дают аудиенции.
В самом центре промзоны, среди однотипных трехэтажных уродцев, возвышался терем. Небольшие окна украшали белые наличники, а над крыльцом красовалась надпись: «Асъ есмь я». Я обошел терем три раза.
Чтобы не свихнуться, начал рассуждать логически. Креста нет. Значит – не церковь. Это раз. Судя по всему, Астандил Саломонович Шрухт – полный мудак, так что вполне может жить в тереме. Это два. Астандил Саломонович – это АС. То есть Асъ. Это три. Надпись гласит: Астандил Саломонович есмь я. Это четыре. Чего ж еще надо? Вперед.