– С чего?
– Кругляк суть необработанная деревесина.
– Деревесина?
– Истинно так. Мы ее за кордон гоняли, – пояснил Шрухт и тут же уточнил: – Во края заморские. Наипаче чухонцам, – Шрухт помолчал. – Да и шведам, по правде сказать, тоже.
Я вспомнил уроки истории и спросил:
– А пеньку?
– Что пеньку?
– Пеньку не гоняли?
– Не доводилось, – сказал Астандил Саломонович. – Мы и с кругляком, признаться, намаялись, не приведи Господи. Повсюдно лихоимцы таможенные, аки псы лютые. Этому дай, тому дай, того и гляди, разденут до срачицы.
– Простите?
– Эх, молодо-зелено. Говорением вашим аглицким немцам уподобляетеся, а языци, что от отцов наших дадены, толико забвением и почитоша. Короче говоря, забываем мы русский язык. А мне, сказать по совести, он один надежда и опора. Срачица, присный мой витязь, – это исподняя рубаха.
– Ну и как? Раздели вас до срачицы?
– Уберег Господь, – Шрухт повернулся к иконе и размашисто перекрестился. – Отринулся я от присного кругляка, яко иго с плеч слагая. А по сию пору владею постоялыми дворами.
– Гостиницами, что ли? – спросил я и плеснул себе наливки.
– Истинно так. Отелями. На островах.
– Соловецких?
– Нет, – отмахнулся Шрухт, – в Эгейском море.
– Ловко, – говорю. – Из варяг в греки.
Шрухт засмеялся.
– Истинно в корень узрел, славный витязь, – сказал Астандил Саломонович. – Не токмо в бровь, но нижи в око.
– Какое же дело у достославного воеводы до моей скромной персоны?
Шрухт встал и переместился в кресло.
Возможно, место и не красит человека, но изменяет – это точно. Астандил Саломонович, усевшись в офисное кресло «Лютекс», заговорил на человеческом языке.
– Давно слежу за вашим творчеством, – покровительственно изрек он.
Почему-то все только и делают, что за мной следят. Я бы предпочел, чтобы они нашли себе другие занятия.
– Вам пора выходить на новый уровень, – продолжал Астандил Саломонович. – Покорять новые вершины, брать новые рубежи.
– Я, – говорю, – с нынешними-то не разобрался.
– Не скромничайте. Мужчине скромность не к лицу. Так сказать, добродетель, когда нет других добродетелей. Мне нужен романист.
– Что? – Я не удивился, просто показалось, что не расслышал.
– Романист. Срочно нужен роман. Тема – крайне захватывающая. Что-нибудь про еврейский заговор.
– Нет, – твердо сказал я.
– Отчего же?
– Надоело, знаете ли, разжигать.
– Ваша анонимность гарантируется.
– Это понятно, но рукописи не горят.
– Я вас не понимаю, – Шрухт встал и прошелся по комнате. – Ладно, зайдем с другого конца. Вы знаете, что Мясник арестован?
Я слегка вздрогнул, но взял себя в руки:
– Не знаю никакого Мясника.
– Вы Мясника, может быть, и не знаете, – сказал Шрухт, – зато он вас хорошо знает.
– Так «Русский вызов»…
– «Русский вызов» – мое детище. Выпестованное. Нора Крам только технический исполнитель.
– А Мясник?
– Мясник – живец, на которого я планировал поймать большую, я бы даже сказал огромную, рыбу.
– Живца сцапали, чего же так сильно переживать?
Астандил Саломонович остановился и долго смотрел мне в глаза.
– Живца сцапали раньше времени. И это меня не устраивает. Мясник уверен, что его заложил один журналист, – Шрухт подошел и склонился надо мной. От него пахло луком. – И все его друзья в этом уверены.
– Их всех тоже арестовали?
– Да, – сказал Шрухт. – На свободе остался один Дуча. Он, конечно, кретин, теребень кабацкая, но горит желанием отомстить предателю.
Шрухт потер шлем-кастрюлю и прибавил:
– Я мог бы гарантировать безопасность одного журналиста, у которого могут возникнуть проблемы с одним мстителем. С неуловимым, заметьте, мстителем.
Я задумался.
– Можно исторический?
На этот раз Шрухт сказал:
– Простите?
– Можно, говорю, исторический роман?
Шрухт посмотрел на меня с уважением. Так вот сразу – быка за рога. Респект.
– У вас есть тема?
– Есть. Илья Яковлевич Гурлянд.
– Это кто? – Астандил Саломонович скривил физиономию.
– Пиарщик начала века. Я имею в виду, начала двадцатого века. Писал речи Столыпину. Придумал знаменитую фразу «Вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия».