В этот момент следовало сообразить, что есть двери, которыми хлопнуть нельзя. Но Перкин в своем возбуждении этого не заметил и старался изо всех сил ею хлопнуть. Чтобы закрыться, дверь поплыла в обратном направлении так же медленно и торжественно.
Замысел был такой: великий вождь оппозиции разорвал с продажными негодяями и, чтобы подчеркнуть разрыв, покидая их, в сердцах хлопает дверью. А получилось, что крайне раздраженный человек барахтается на дверной ручке в непосильной борьбе с тяжелой и тупой дверью.
Нехорошо получилось. С Перкиным сегодня вообще нехорошо получилось.
Перкиновские клевреты проследовали за вождем, правда, уже без попыток хлопнуть дверью. Людочка слегка замешкалась, подождала, пока соратники выйдут, и подошла ко мне:
– Вам, наверное, секретарша понадобится.
Я усмехнулся:
– Завтра же приступай к работе.
Лишившись оппозиции, мы единогласно избрали заместителей и политический совет, после чего громбовская команда во главе с сержантом Приблудько отбыла восвояси, а новоявленный зам по финансам Пожрацкий приступил к фаундрайзингу. Собрав с оставшихся интербригадовцев пять с половиной тысяч рублей, он отправился за коньяком и закуской.
– До которого часа ты арендовал помещение? – поинтересовался я у Громбова.
– Я арендовал его на полгода, – сказал Громбов и протянул связку ключей. – Теперь здесь будет наш офис. Могу показать твой кабинет.
Кабинет оказался среднего размера комнатой с казенной офисной мебелью. Я плюхнулся в кресло и прокрутился два раза. Меня всегда бесили подобные кабинеты, но одно дело заходить в них в качестве просителя и совсем другое, когда ты полноправный хозяин.
Сняв с телефонного аппарата трубку, я ткнул в первую попавшуюся клавишу.
– Слушаю вас, – ответила Людочка.
– Я же велел приступать к работе завтра.
– К работе – завтра, а пока осваиваюсь.
– Это правильно, – похвалил я секретаршу.
У меня есть секретарша… Как ни странно, мне нравился мой новый статус. В каждом из нас сидит маленький начальник, которому свойственно разрастаться до космических масштабов, но который начисто лишен умения сжиматься обратно.
– Ваша контора не разорится? – спросил я у Громбова.
– Контора не разорится, – сказал Громбов, вешая на стену отрывной календарь, – а ты, когда здесь находишься, лишнего не болтай.
– И стены имеют уши?
– Эти стены различают шепот на расстоянии ста пятидесяти шагов. Сам занимался установкой аппаратуры.
Приятного мало, но искренность подкупала.
Вернулся Пожрацкий. Настя с Людочкой накрыли на стол, во главе которого усадили меня. Гаврила, временно исполняющий обязанности официанта, разлил четырехзвездный «Арарат» по пластиковым стаканам, и я поднялся, чтобы произнести свой первый и, разумеется, не последний тост в качестве лидера Интербригады.
– Поначалу мне не хотелось заниматься этим делом. Но теперь я вижу, что дело хорошее. Правильное дело. Пожалуй, единственное, за которое мне не стыдно. Сегодня я видел звериный оскал национализма, и этот оскал был злобным, тупым и трусливым.
– Где ты увидел оскал? – поинтересовался Троеглазов. – По-моему, сегодня нас окружали на редкость приятные люди.
– Я видел оскал в соседней подворотне. Каждый из вас может увидеть его на любой улице, в любой подворотне, на каждом углу, хочет он этого или нет. Я не хочу. С меня хватит. Национализм – религия рабов, а мы свободные люди.
Я сел. Я был искренен в этот момент.
– А вы не хотите что-нибудь сказать? – обратился к Громбову захмелевший Троеглазов.
– Хочу, – сказал Громбов. – Не стоит слишком обольщаться. Знаете ли вы историю такой страны, как Либерия?
– Смутно, – ответил знающий все и про всех Канарейчик.
– Слушайте, – сказал Громбов. – Добившись независимости, Североамериканские штаты начали в ускоренном темпе развивать промышленность на севере и рабство на юге. А вот север юга застрял на полпути. Там негров-рабов в массовом порядке освобождали. И к двадцатым годам девятнадцатого века по США разгуливали двести тысяч свободных, но сильно ограниченных в правах негров.
– Ужас! – воскликнул Пожрацкий.
– В чем ужас?
– Негры на свободе разгуливают.
Я велел Пожрацкому заткнуться. И замечание неуместное, и перебивать Громбова, который, возможно, в первый и последний раз решил произнести речь, по меньшей мере, кощунственно.