Его императорское величество сильно удивились.
– И это всё, чего они хотят? – спросил государь у Плеве на всеподданнейшем докладе. – Делов-то куча.
И так посмотрел на Вячеслава Константиновича, что тот, с пеленок познавший жестокие законы придворной конкуренции, сразу понял: отставка не за горами. Вернувшись с доклада, Плеве первым делом позвал своего нового любимца.
– Достали эти козлы земские, – сказал министр Илье Яковлевичу. – Поперек горла стоят. Пора их упаковать по полной программе.
– Что сделать? – спросил Гурлянд, который хоть и овладел русским языком в совершенстве, но жаргонизмусы, как говорили в Демидовском лицее, где он еще недавно профессорствовал, понимал не всегда.
В родном Бердичеве было проще: упаковать значило упаковать. Он сам в детстве не раз упаковывал в бумазею тряпье, которым отец – почетный гражданин Яков Ильич Гурлянд – торговал на базаре в свободное от занятий юриспруденцией время.
– Упаковать, закрыть, приземлить, – объяснял министр, злясь на несообразительность подчиненного, которому предстояло столь ответственное задание.
Гурлянд, кажется, начал понимать.
– Может, в-выслать к ебеням на В-вологодчину? – предложил Илья Яковлевич, слегка заикаясь, – следствие давней контузии, полученной во время бердичевского погрома, организованного Вячеславом Константиновичем еще в бытность директором департамента полиции.
Вообще-то Гурлянд не любил крепких выражений, но ведь и в МВД его никто силком не тащил. С волками жить – по-волчьи выть.
– Хватит этих полумер, – отрезал министр. – Впаять по полной программе, лет по восемь.
– Общественность разорется, – возразил Гурлянд. – Скажут, дело п-политическое. Французы развоняются.
– Плевать я хотел на твоих французов, – крикнул Плеве, стоявший за дружбу с близкой ему по духу и крови Германией и не одобрявший союз с дерьмократической Французской республикой. – Но политики не надо, ты прав, будем шить уголовщину.
«Какая может быть уголовщина? – подумал Гурлянд. – У земцев-то. Мудаки мудаками, кающиеся помещики».
Вячеслав Константинович как будто прочитал его мысли:
– Хоть усрись, а уголовку мне выложи. Завтра же посылай следственную группу, пусть на месте разберутся.
Следаки работали и за страх, и за совесть. Носом землю рыли, в средствах не стеснялись. Да только мало у них средств супротив земцев. Гурлянд лично выезжал на Полтавщину. Как вспомнит, до сих пор кровь в жилах стынет. От злости и досады.
Стоит перед ним эта наглая морда – князь Долгоруков – и ухмыляется. Дать бы ему дубинкой в табло – во всем бы признался. Да как же ему дашь? Не заведено на Руси, чтобы сын казенного раввина хуячил Рюриковича при всем честном народе. Такой скандал выйдет, что и Вячеслав Константинович не отмажет.
Вот и получилось, что шумиху подняли, а в сухом остатке – почти что ноль. Всего и тянет что на выговор с занесением в личное дело. Только плевать хотел князь Долгоруков на гурляндский выговор. Он бабок зашлет, ему новую трудовую книжку выправят, лучше прежней.
Наконец дверь, ведущая в кабинет, раскрылась и в приемную вышел Плеве с каким-то усатым придурком, с виду похожим на отставного приват-доцента.
– Значит, договорились, Павел Николаевич, – сказал Плеве. – Посидите недельку в каземате, а там выходите и действуйте, как обговорили.
– А нельзя ли того… сегодня… выйти… – проблеял усатый.
– Сегодня никак не получится. Слухи ненужные поползут. Сами подумайте, что ваши друзья скажут. Продался, дескать, Милюков Зимнему. Милюков, дескать, плевенский проект. Конечно, почти все ваши друзья у меня на службе, так ведь оттого с еще большим рвением примутся вас топить.
– Нельзя ли в таком случае хотя бы аванс? – спросил усатый.
– Ступайте, Павел Николаевич, не отнимайте у министра время. Может, когда-нибудь сами министром станете, тогда поймете.
Плеве засмеялся, довольный собственной шуткой. Усатый подобострастно хихикнул: куда, мол, нам в министры. А глазенки-то хитрые, Гурлянд таких сукодеев за версту распознавал.