Мама, кстати, была красавицей в молодости. Фотографий не осталось, но я помню.
— ... ещё у тебя талия настолько узкая, что на ней легко сойдётся замок моих рук..., — жонглирует он аргументами, уверяя в моей невменяемости по поводу продуманного эпитета о внешности.
— Угу..., — хмыкаю улыбаясь. — А ещё я попу слегка накачала. Теперь даже в трико не кажусь сзади такой плоской доской. Тоже заметил?
Лёшка смеётся тихо, но чисто, а я, не сдерживая порыва, начинаю его целовать. Шею, щеки, губы. Поверхностно. До тех пор, пока между нами не стихают все звуки. Кроме грохота сердец и тяжести нестыкуемых обрывков дыхания.
— Я тебя люблю, — шепчу отрываясь. — Давно люблю, Лёш, — выпаливаю и поджимаю губы, точно в испуге, ведь забрать озвученное назад теперь больше никак. Кончилась тайна. Изжила себя. Ни к чему больше...
— Я знаю, — заключает серьёзностью Капулов. — Старался не замечать и уверять себя, что перерастёшь...
— Не смогла. А ты..., — «скоро женишься» — умалчиваю, не в силах озвучить.
И становится больно настолько, что сильнее просто нельзя. Дальше травматический шок. Как при ампутации без обезбола. Организм откажет, выключит сознание, прекратит эту пытку любым способом. Только бы выжить.
— А я тебя тоже, — подытоживает тот, кто крепко прижимает меня к области сердца. — И не понимаю, что с этим делать. Столько лет голову ломаю... Может в душ? Здесь же есть рядом.
— У меня заготовлены другие декорации..., — шепчу непослушными губами.
— Чтобы согреть тебя, — поясняет он буднично, будто только что не признался с любви. — Дрожишь вся. Давай хоть мою футболку наденешь...
— И джинсы, — смеюсь перебивая. — Сядь уже и меня опусти куда-нибудь рядом, а потом повтори, что ты сказал.
Паркуется. Аккурат к тому же самому мату, где заготовлена атрибутика. Сажает меня на простынь, а потом всё же стягивает свою футболку и прячет меня под ней, как под чехлом.
Сам такой… Широкие плечи, крепкая шея, руки сильные, крепкие.
Я опять отчего-то смеюсь. Тихо. Рассмариваю знакомые очертания внешности. Точёные скулы, нос, губы.
— Я люблю тебя, Бершка. Ни как сестру друга или девчонку из общей компании, которую знаю с детства. Иначе. У меня после одних твоих прикосновений и губ на коже — внутри полный хаос. Если мы с тобой пойдём дальше...
— Окей, Капа, — выдыхаю, плавно скидываю с ног туфли, уводя в сторону высохший взгляд. — Проехали. Забыли. В следующий раз я позвоню тебе только по одной причине: назову мужское имя. И что ты с ним сделаешь меня совершенно не волнует.
— Отбивную, — глухо тянет он, схлопывая свои пальцы вокруг моего запястья. Не позволяет отдалиться или уйти. — А у меня разряд по боксу, Кать, меня точно посадят.
— Так мне по-любому ждать, — хмыкаю, а губы так и тянет в лукавой улыбке. Отворачиваюсь ещё больше, чтобы не видел. — Либо сядешь и выйдешь, либо женишься и разведёшься. Ты же любишь головоломки, умник? — всё же смеюсь на то, как он тянет к себе. И оборачиваюсь, соединяя взгляд. — А я тебя. Сильно.
Приближается, шепча у моих губ:
— Да гори оно всё... — и накрывает своими, как тем самым спасательным пледом, который не только согреет, но и спасет от любых катаклизмов.
Улыбаюсь. Обнимаю его. И целую в ответ. Потому что — да. Пусть горит. Ко всем, ко всему, что только известно. Я за. Лишь бы быть в этих руках. Лишь бы с ним... Куда бы не позвал. Следом.
_________________________
Завтра отпишусь кто угадал промики❤️ Обнимаю
Первая
Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов©сп 4:8
-Катерина-
— Помнишь, как дрался за меня в первый раз? — шепчу, дробя неловкую паузу, что возникает на стыке бесконтрольных эмоций и взбесившегося дыхания.
Раньше подобного никогда не было. Пауз. Таких. Как минимум. Мы с Капой в лёгкую могли болтать обо всём без умолку. Причём несколько часов подряд.
На любом сборище я всегда садилась к нему поближе: потому что с другими было менее интересно, и потому что в процессе можно было облокотиться, или залезть к нему под руку, чтобы обнял и поделился своим теплом.
Это тактильное общение никто не воспринимал всерьёз. У нас разница в возрасте в шесть лет; да и за Лёшкой, считай со своих двенадцати, бегала Сонька. Она младше его на год, мягкая с виду, но от этого не менее проворная.