Не успела Сонечка Ланс отпраздновать свои восемнадцать, как заявила всем и во всеуслышание об их отношениях, и даже беременности. Последняя в последствии как-то сама собой рассосалась, но помолвка осталась... Понятное дело, родители приняли их будущий брак на ура, раз Соня с шестнадцати прилюдно ходила с Капой за ручку из школы...
Как-то не вовремя я её вспомнила, прям в суе. Начиналась то эта цепочка ассоциаций с той первой драки...
В школе я никогда не была примерной девочкой и только балет был второй стороной моей же медали. Там я жила во всем белом и нежном. Там я танцевала не думая, а в школе ежесекундно ждала нападения и от всех защищалась.
До сих пор не пойму, почему отец не перевёл меня в другую, менее пафосную после всех слухов о разводе и грязи, что было вылито со всех сторон на весть об уходе из семьи мамы...? Почему?
Известные семьи, элитный поселок, а пересуды — чернее грязи. Дети таких родителей обычно ещё более жестоки. С чего вдруг быть ми-ми-мишками, когда отсутствием запретов сорваны клеммы?
Но, кажется, папа даже и не задумался о том, что громкий развод заденет в школе его детей. Меня в большей мере, ведь Стас, как и вся компания, на шесть лет старше. На тот момент он был уже старшеклассником, имел вес, репутацию, а я...
Смутно помню с чего начался разговор с одним недоумком, но только привёл он к тому, что парень обозвал меня дочерью шлюхи.
Школьный двор. Перемена. В самом разгаре весна и большинство учащихся вышло на улицу. Меня учили отвечать за свои слова: я, естественно, ринулась вперёд, с диким желанием наказать обидчика и заставить подавиться обидными фразами, а он... Пнул меня так, что на пару секунд реально отъехала. А когда привела взгляд в правильный фокус, то придурка уже месил Капа.
Получал от директора тоже он, и родителей на разбирательства вызывали его, а меня не стали и слушать. Маленькая, глупая девочка, что с неё взять? Та, что соврёт и даже не покраснеет. Чего ещё ждать от дочери Виктора? Правильно. После заголовков о громком разводе и слухов, что разошлись по округе до самой окраины — ничего хорошего.
В общем-то меня тоже тогда наказали, но против это вердикта не выступил даже папа. Приговором послужила отправка на принудительные дебаты со школьным психологом. Часто. Много. И пока тот не подпишет бумажку о моей эмоциональной вменяемости.
И никому невдомёк, что к тому моменту я и без него вычислила единственно верное, что стабилизирует моё внутреннее состояние: это возможность танцевать и Капа рядом.
— Я помню намного больше, чем помнишь ты, — шепчет он у моего уха и будоражит дыханием.
Вибрация врывается внутрь сквозь слуховой канал, цепляет каждую мышцу, натянутую как струны и отдается где-то на кончиках пальцев ног. Онемением. Дрожью. И жаром, что возрастает в груди под его крыльями. Теперь уже их пушат не мурашки от холода, а бесконтрольные волны и тепло, что курсирует от груди по всему телу.
— Капа, а я тебе ещё должна за тату, — улыбаюсь, меняя подтекст и смысл фразы, когда-то услышанной от отца. Почему «насосала» должно звучать именно так: противно и гадко, когда можно расставить приоритеты иначе? А заодно и разом проработать все глубокие детские травмы.
— Кате-е-рина, — глубоко выдыхает он, как-то не впечатлившись ещё одной новой идеей. Осталось только добавить, что до совершеннолетия папа настойчиво запрещал распаковывать всё... Тихо смеюсь своим мыслям и покрываю поцелуями любимое лицо. Дорвалась. Домечталась. И нифига это не переслащено!
Сильные мужские пальцы, что ранее выдерживали тысячи тренировок и могут быть крепче, чем сталь — сейчас невесомо скользят по моим рёбрам. Вызывают особые токи-иголки, которыми колют под кожу. Клеймят, единолично записывают под себя каждый пройденный сантиметр.
Они беспроблемно скользят под широкой мужской футболкой, что надета на моё тело. Лёшка даже не задирает её вверх, не снимает. Будто боится моего стыда, хотя минуты назад я показала ему куда большее.
Он действует безумно аккуратно. Словно опасается спугнуть. Буквально ощупывает всё моё тело подушечками и периодически снимает с моих губ горячие вздохи.
— Первый раз будет больно, — уходит в низы мужской голос, чей обладатель даже и не пытается нацепить на меня розовые очки.
Тяжесть его тела вдавливает в плотный мат.
— Ты никогда не задумывался о боли, когда ввязывался за меня. Спасибо, — шепчу ему запоздало. Конечно ранее говорила, но не с таким глубоким надрывом. — И я всегда знала, Лёш, что первым будешь именно ты. Хотелось бы уверять, что единственным, но кто я такая, чтобы о подобном клясться... Одно его слово и меня...