- Нет, – бывшему лорду Химринга ясно припомнились его собственные похождения среди враждебно настроенных синдар. А и правда, что ему сделал этот конкретный майа с лицом ненавистного палача Саурона? Обогрел, накормил, искренне лез с дурацкими сочувствиями. Моргот бы побрал эти другие измерения!
Впрочем, судя по виду незваного гостя, его измерение уже как раз кто-то активно побирал.
- За что, о прекрасная Арта, за что?! – раздавалось в перерывах между всхлипами. – Я так верил, что хотя бы вы... но и здесь тоже, а мы ведь ни в чем не виноваты! За что нас губят, за какие прегрешения ветер войны мечет на наши головы стальные листья? О, чем мы вам всем так мешаем? Пощадите хотя бы невинных, пощадите детей!
Это было сказано так, словно жестокие аборигены уже пластают упомянутых детей на ровные ломтики.
Финдарато издал невнятный звук и присел. Саурон, молящий спасти детей, никак не укладывался в его картину мира.
- Ты успокойся, Ортхэннэр, – посоветовал Майтимо нарочито ровным голосом. – Никого мы щадить, тьфу, губить не собираемся. Объясни толком, а то такое несешь, что без чашки кофе не понять. Кстати, Финьо, завари, что ли.
Двадцать минут спустя.
- ...Так было покинуто холодное и мраморное благоденствие Валинора, – рассказывал Ортхэннэр. – И я открыл свободу выбора в блеске граней вселенной. Мы жили вдали, одинокие и свободные. В росистой взвеси лета, одаренные природой полынными, вересковыми и незабудковыми венками танцевали Эллери Ахэ, первые дети золотого времени. Хэлгээрт, Нэйрэ, Кэнно, и Гэлрэн в цветении звездного света, и Йолли, йутти-йулли, и арта-ири, которые пришли рисовать по ткани мира рябиновой горстью и звоном голосов в переплетении судеб. Все мы целовали взглядами звезды, возлюбив каждую частицу юной, пробудившейся под наше пение Арты как самое себя...
- Кого-кого они возлюбили? – переспросил Финдекано, уже после первого десятка слов напрочь заплутавший в витиеватых словесных оборотах гостя.
- Свое место жительства, – тихонько перевел Майтимо, отхлебывая кофе, благодаря которому еще сохранял способность понимать хоть что-то.
Финдарато сидел трезвый, проникшийся и печально внимал рассказу. Даже вздыхал и протирал повлажневшие глаза салфеткой. Майтимо еще подумал, что иногда отец все-таки прав, и все арафинвионы немного того.
- Мы ведь просто хотели жить, – звенящим от слез голосом вещал Ортхэннэр, и вся его поза выражала смирение вкупе со счастьем постижения бытия. – Играть в снежки, варить варенье и выбирать королеву Ирисов. Серебром и золотом весен, кружевом дальних дорог, чередою ласточек в горном хрустале небес и полынной россыпью в десницах полей – мы просто хотели – жить! Но пригнулись к земле травы, и предчувствие беды пеплом осело на сердца, наши глаза утонули в нем, и стало известно нам, что не в блаженной тишине свободы и покоя жили мы, нет – то было лишь затишье перед грозной пеленою лилового отсвета бури, что рассыпает пеплом могучие вершины и не щадит ни сосен, ни робкого света полынных ростков...
- О чем он говорит? – снова дернул кузена Финдекано.
- Жалуется, вроде, – неуверенно отозвался Майтимо, тщетно стараясь не потерять нить повествования и одновременно представить кружево дорог в деснице полей, светящуюся полынь и пелену лилового отсвета бури, непременно грозную. – Макалаурэ бы сюда...
- И будет два рыдающих менестреля вместо одного, – скептически предположил Финдекано.
- Хей, Кано все-таки феанарион и настоящий нолдо!
- В таком случае, он будет рыдать, опершись на меч и утирать слезы латной перчаткой...
- Но они – пришли, – похоронно вещал рассказчик тем временем. – В глазах сила, в сердцах лед, на мечах звездная пыль. И тогда наши – звезды – захлебнулись кровью. Они смотрят – и не хотят видеть, они слышат – и не хотят слушать. Их сердца светлы, но слепы осознанием безмолвной, безвыборной полуправды, которую им дали на заре времен.
Кап!
Из прекрасных глаз Ортхэннэра выкатилась очередная слеза и утонула в черном омуте кофейной чашки.
- О, мы не хотели той войны! Кричали, взывали о милосердии, но гибли. Изначальные, считающие себя светом, покинули Валинор ради войны с нами, пришли в Арту и погубили арта-ири. Некому больше рисовать кончиками пальцев по сумраку дождей, некому петь и праздновать. Сгорели ирисы, засохла полынь, и лишь озера черных маков бархатом распластались на осколках пустошей. Верить – нечему. Жить – незачем. И нет больше у нас ни отрады, ни крова, который бы не минула или не минет та участь. Последний оплот остался у нас, но и он рассыпается талым песком времен, и уже близко от него жестокое марево кровавой реки.
Кап! Кап!
Финдарато тоже не удержал слез, но в чашку не попал (не иначе как от недостатка сноровки), и капли ударились в столешницу.
Майтимо решительно тряхнул головой, понимая, что еще несколько минут, и он напрочь запутается, несмотря на выпитый кофе.
- Ортхэннэр, мы очень сочувствуем, но ты объясни покороче, без ботанических подробностей. Маки, полынь – это ладно, но ты к нам по делу или пожаловаться?
Финдарато воззрился на кузена как на святотатца.
- Растоптаны серебряные колокольчики, – как маленьким, пояснил Ортхэннэр. – Хрустальные кубки прежней жизни истолчены в крошево...
- А еще разбиты блюдца и погнуты ложки, – не удержался Финдекано. – Да уж... Так историю взятия Утумно мне еще никто не пересказывал.
- ...Тано не может это остановить, – печальный майа, который почему-то называл себя странным словом “фаэрни”, поднес ко рту чашку, но отставил, не сделав глотка. – Даже его жертва не принесет ничего, потому что нас хотят стереть с лика Арты. Даже детей...
- Тано – это Моринготто, – шепотом оповестил кузенов просвещенный Майтимо.
- ...Он велел нам уходить, всем, – у Ортхэннэра был такой разнесчастный взгляд, что даже сходство с Сауроном на миг пропало. – А Элхэ, среброволосая ясноглазая Элхэ-йолли хочет остаться. Танно ан горт-анта суули ойо и-тхэннэ! Стебелек полыни клонится к земле, и далекая вершина срывает с себя великую сосну, не в силах противостоять...
- А при чем тут Элхэ? – Майтимо с трудом припомнил, что так звали девушку, которая варила варенье.
- При том, что я тоже мечтаю остаться и погибнуть! – экзальтически сообщил фаэрни.
Финдарато всхлипнул.
- Эм... Волевое решение, – осторожно похвалил Майтимо.
- Но Тано не позволяет мне, он прячет от меня лицо в ладонях и гонит прочь, а воздух рвется и плачет от его боли.
- Ну а мы-то здесь каким боком?!
- Спасите детей!
- Каких детей? – рискнул уточнить Финдекано.
- Наших!
- Ваших с Морин... с Тано?!
- Детей Эллери Ахэ!
- Чего?
- Он же полчаса об этом рассказывал! – укоризненно воскликнул Финдарато. – Это наши сородичи, которые почитают Моринго... тьфу, Тано!
- Так давайте их сюда, – пожал плечами Майтимо. – Наших валар хлебом не корми – дай принять кого-нибудь под крылышко, холить и лелеять, невзирая на вероисповедание.
- Я не могу! – трагически произнес Ортхэннэр. – Не в моих силах преодолевать границы измерений с кем-либо, а Тано сейчас не может уйти даже на мгновение. Он там один, совсем один. Как вершина, которую сносит бурей, и его драгоценные крылья ломает ветер войны...
- Это мою вершину сейчас снесет, – мрачно пожаловался Финдекано.
Майтимо был с ним согласен.
- Но мы тоже не умеем перемещаться между измерениями.
- К вам часто приходит Фаллерэ-Мэато-Тахо, Смотрящий-Через-Радугу-На-Чужой-Закат. Он иной, не принадлежащий миру гроз и тепла, он сможет помочь, унесет детей в рукаве, и в их сердцах еще пробьет час цветения ирисов, полынное утро маргариток.
Кузены переглянулись. На сей раз даже Финдарато понял только про маргаритки.
- А... как он выглядит? – поинтересовался Майтимо.
- Разве у вас, называющих здесь себя квенди, такая недолговечная память? – удивился Ортхэннэр. – Ведь с ним ты был у нас в гостях.