Как только дочь оказалась на достаточном удалении от нас, лицо Тимонды резко изменилось, былая доброжелательность испарилась, не оставив следа.
— Я могу понять твое нежелание связываться с моей дочерью, — начала она, — слишком много между вами накопилось неприязни. Однако обстоятельства требуют, чтобы девочка отправилась в опалу вместе со своим избранником. Будет ли это сделано с твоего согласия или нет, не имеет значения, Оливия в любом случае отправится вслед за тобой. А теперь подумай, как общество воспримет твое поведение, если ты будешь ее демонстративно не замечать, на чьей стороне окажутся симпатии?
Вот этого я не ожидал, все-таки главы домов мастера шантажа, шах и мат. Мне осталось только заскрипеть зубами от бессилия, стоило только представить, как это будет происходить.
— Вы хорошо знаете свою дочь, — сделал я еще одну попытку отпинаться от сомнительного счастья, — в конечном итоге она все равно не выдержит и возьмется за старое. Но терпеть ее выходки я больше не стану, как только это произойдет, я тут же отправлю ее назад.
— Куда назад? — Криво ухмыльнулась герцогиня. — Назад ей пути нет, отлучение от рода с этого момента перестает быть формальностью. Так что, если ты выгонишь Оливию, ей некуда идти и некому о ней заботиться.
— Опять пытаетесь воззвать к моей совести? — Хмурюсь в ответ. — Напоминаю, я один раз уже поддался на уговоры, второго раза не будет.
— Хорошо, — вдруг сдала назад Тимонда, — однако у меня еще много дел, поэтому прошу извинить, встретимся позже.
Что? Вот так легко сдалась? Да ни за что не поверю. И опять оказался прав на все сто. Через некоторое время, затраченное на утряску формальностей, выхожу за ворота представительского дома, и натыкаюсь на Оливию, она стоит рядом с дорожными сумками, оставленными прямо на мощеной улице, а ее лицо перечеркнуто дорожкой слез. Понятно, план главы дома в действии, мало ли чего я там говорил, а попробуй вот так пройти мимо, это и не по человечески, и вся столица взвоет от бездушия некоего молодого человека, который бросил бедную девочку лишившуюся всего ради любви. Тут мое отношение уже роли не играют, включается общественное мнение, которое я игнорировать не могу. Тяжело вздохнув, подзываю открытый возок, который здесь исполняет роль городского транспорта, и киваю вознице на вещи девушки.
Передав изгнанницу под опеку своему секретарю сам отправляюсь в ювелирную мастерскую, задумал я одну пакость сделать, которая поможет мне выжить в этом гадюшнике, а именно поступить так, как завещал великий Ленин: «Газета — не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор». Ну, организовывать партию мне пока что здесь незачем, а пропагандировать и агитировать уже есть потребность, пора не ждать милости от слухов, пора эти слухи самому распускать. Так-то рукописные прообразы газет здесь уже существуют, даже конторы переписи есть, где за небольшую плату вам помогут скопировать текст, но все это в зародыше, а вот когда появится рупор столицы, где будут разбираться все слухи, то это уже серьезная заявка влияния на умы. Пресса это вторая власть, конечно же, здесь об этом пока даже не догадываются, но придет время поймут, главное в желтизну не скатиться, все слухи должны быть проверены.
Оливию душила обида, она не могла понять, как мама могла так поступить с ней, просто выставила на улицу. И повод-то был какой-то непонятный, после того как она вернулась после разговора с графом, сказала, что уговорить Антонадо ей не удалось, тот совершенно не горит желанием видеть возле себя ее дочь. И даже обещание всех неприятностей, которые последуют, если он откажется, не сломало его настрой.
— Поступим так, — в конце сказала она, — сейчас ты идешь к нему и даешь обещание, что никогда не станешь выказывать свое недовольство. Думаю, это поможет.
— Вот еще, — возмутилась Оливия, — ничего я ему обещать не буду.
— Не будешь? — Зло прищурилась мать. — Что ж, я тебя предупреждала. Выметайся на улицу с тем, что у тебя есть.
Гнев не дал девушке времени подумать, действуя на эмоциях, она гордо подняла голову и шагнула за порог… И остановилась в растерянности, а куда дальше? Нет понятно, что в гостиницу, но это на несколько дней, а дальше? К учебе не вернешься, деньгами ее не снабдили, жить в столице долго не получится, не в дорогу собиралась, кошелек не взяла, к тетушке тоже нельзя, это как признать, что не права. Но добило Оливию то, что слуги следом вынесли ее дорожные сумки и положили на мостовую рядом с ней. Тут уж она не удержалась и заплакала, такого унижения ей еще не приходилось испытывать. А как же обещание матери, что никогда не откажется от своей дочери?