– Запрыгнули в последний вагончик, – так моя жена прокомментировала эту новость впоследствии.
В каждой войне очень важен тыл. Это вам скажут в любой военной академии. Мне, на моей личной войне, с тылом очень повезло.
Работал я тогда оператором в Ближневосточном бюро российского телеканала «Вести». Был такой этап в моей бурной биографии. Руководил бюро Сережа Пашков, мой лучший друг. Легенда российского телевидения. 17 лет подряд российский телезритель видит Ближний Восток его глазами. И я вот, значит, тоже приложил к этому руку. Собственно, поработать с ним полноценно мы успели несколько месяцев, прежде чем меня шарахнуло. Я ему все рассказал и посоветовал срочно искать замену, потому что в ближайший год, объяснил я, работник из меня будет никудышный. Серега обиделся. Обозвал меня мудаком, плохим другом, обвинил в недоверии и сказал:
– Я буду за тебя снимать, а ты научи Алену монтировать.
– Я хочу, – добавил он, – чтобы эта работа осталась за тобой и чтобы ты получал зарплату!
Так оно и было все время лечения, и в смысле финансов он нас просто спас.
Кстати, один из наших общих коллег-приятелей, тогда трудившийся на ВГТРК, проболтался кому-то из начальников, что оператор в Израиле сильно болен и проходит лечение. Уж не знаю, зачем он это сделал, но начальство временно закрыло на это глаза. Потом это сослужило плохую службу, но об этом неприятном инциденте расскажу ниже. В тот момент все складывалось с точки зрения работы как нельзя лучше.
Подруга Варя ходила со мной по врачам и всяким социальным службам, потому что с точки зрения владения языком я тогда был полным социальным инвалидом. Заполняла бумаги, звонила, договаривалась. Короче, взяла на себя ту часть суеты, которую никто из нас взять не мог. Мы ее так и называли: «Мамка». Вот пришли с ней как-то в отдел национального страхования оформить пособие по временной инвалидности. Нам выдали папку бумаг, толщиной сантиметра три, меня аж затрясло, как я представил себе, что заполнял бы это сам. А она справилась за четверть часа.
ОТСТУПЛЕНИЕ: Я уже писал, что пока длилась вся эта история, я ни копейки не заплатил за лечение, притом что потратили на меня колоссальную сумму. Более того, платили мне. В Израиле, пока идет химиотерапия, человеку присваивают стопроцентную инвалидность со множеством льгот. Пособие такое-сякое, бесплатная парковка, бесплатные лекарства (любые, входящие в список Министерства здравоохранения, очень, кстати, обширный). Даже не берут налоги. Если человек, предположим, частный предприниматель. И еще множество разных, как это принято нынче говорить, «плюшек». Которые я бы охотно поменял на отсутствие болезни, но, раз уж случилось…
Родители известием о моей болезни были, конечно, совершенно шокированы. Прибавьте к этому, что они оба врачи, с 35-летним на тот момент клиническим стажем, навидавшиеся всякого и хорошо понимавшие, что такое саркома. Мама поначалу впала в депрессию, а папа, как человек психологически более устойчивый, этим состояниям не подверженный и очень активный, начал изучать вопрос лечения в Москве. Так мне поначалу и заявил: «Бросай все, приезжай, будем тебя лечить здесь». Даже для Москвы он обладал неплохими связями, работал в крупной больнице и медицинские проблемы решал щелчком пальцев. Но тут я проявил твердость и решительно отказался. Впоследствии отец, хорошо изучивший вопрос, правоту мою лишь подтвердил. Онкология в России неважная, и лечиться там очень дорого. Да еще без всяких гарантий, насколько в этой теме вообще возможны гарантии. Лежа в больнице, наслушался я таких историй про российскую медицину, что волосы вставали дыбом. Парочку из них приведу позже.
Сын наш, Сергей-младший, по малолетству, ему было всего три года, когда все началось, ужаса ситуации не понимал. И это было хорошо. Нет, он, разумеется, видел, что происходят какие-то странные события. Папа периодически куда-то исчезает на несколько дней, а, вернувшись, какое-то время не может встать с кровати. Да и выглядит странно, лысый и весь белый. Залюбленный и зацелованный, любимец всей семьи, он, конечно, обижался, что времени ему стали уделять сильно поменьше, чем раньше. Но, в целом, вел себя прекрасно и особых хлопот не доставлял. За исключением одной. В тот год, когда у меня обнаружили опухоль, в том же сентябре, он пошел в детский сад. И, как всякий нормальный ребенок, до трех лет просидевший дома и ни разу даже не температуривший, начал болеть всеми возможными детскими болезнями. И соответственно носить их домой, папе после химиотерапии. Один вирус сменял другой, ангина следовала за отитом, гайморит перемежался с пневмонией – и я регулярно попадал в реанимацию с осложнениями на эти заразы, которых в обычной жизни бы даже не заметил.